И река ее уносит - Джихён Юн

Она посмотрела на хрустального оленя. Ее лицо отражало нерешительность. Она не сможет, подумал он. Но затем в ее глазах мелькнула решимость, и Бентли с восторгом увидел, как она заносит статуэтку над головой. «Вот оно», — подумал он, когда Мираэ замерла, держа ее в вытянутых руках, словно подношение. Затем она разжала пальцы, и хрустальный олень рассыпался на осколки у ее ног.

– Черт, – выдохнула она. – Черт. Мне придется часов тридцать работать, чтобы это возместить. – У нее раскраснелись щеки. Он не ошибся, приведя ее сюда. Ее глаза сияли, и он понимал, что все не зря. И это было единственное, что ему нужно.

– Достаточно плохо? – спросил Бентли, поднимая мраморную фигурку беременной женщины и подавая Мираэ. Вот это действительно дорогая штука. Если отец узнает, ему конец. Но он подумает об этом завтра. – Достаточно плохо сделала?

Прочитала ли она вызов в его взгляде? Она взяла мраморную статуэтку и бросила на пол, но недостаточно сильно, так что та не разбилась, а только развалилась на три части – сонную голову, складчатую юбку и надутый живот. Он взял беременную часть и покрутил ею перед ошеломленным лицом девушки.

– Ну это же слабо, на хрен! – крикнул он, чувствуя, что не контролирует себя. – Ты всю жизнь делала только хорошее – ты не умеешь делать ничего другого. Тебе придется многому научиться.

Мираэ промолчала. Лампы погасли, и подвал погрузился в абсолютную темноту. Когда свет снова зажегся, Мираэ отобрала белый осколок живота у Бентли. Она обхватила его пальцами, как грейпфрут, оценивая размер и вес с медицинской отстраненностью, а затем внезапно метнула его с выражением ярости на лице. Вспышка белого: живот раскололся на кусочки, ничего не родив. Они застыли, затаив дыхание, а потом их взгляды встретились.

И тогда их охватило какое-то безумие. Оба принялись за работу, хватая старинные вещи с полок и швыряя их на пол. Тарелки. Китайский фарфор. Мраморные бюсты святых, которых никто не знал. Какая разница, какая разница. Вокруг поднимались клубы пыли. Стекло резало им лодыжки, но оба были слишком увлечены, чтобы заметить, что их носки стали красными и влажными. Тысячи долларов в пыль. Керамика, хрусталь, фарфор, нефрит. Когда они наконец устали, у их ног лежала галактика, их двоих покрывало тонкое сияние. Сияющие, преступные и идеальные в своей преступности.

Они тяжело дышали, окутанные туманом, а потом Мираэ наконец заговорила:

– Мне одиноко, – призналась она, но при этом смеялась. И плакала. Она была лишена всего среди осколков сокровищ. Слезы прорезали чистые дорожки на ее щеках. – Я так невозможно одинока, постоянно. Я сама в этом виновата? В своем доме я словно призрак. Никто по-настоящему не видит меня. Я не знаю, кто я.

Бентли знал, что произошло дальше. Ту ночь он, в конце концов, помнил лучше всего. Он обнял ее и держал, пока она рыдала. Потом они поднялись – в кухню, где пили виски из отцовского шкафчика, пока их лица не начали гореть, все потеряло смысл, и они с трудом добрались до его комнаты. Шторы то раздувались, то опадали на ветру. Они лежали на кровати, но не касались друг друга.

– Я не знаю, куда мне деть твое одиночество, – пробормотал он, прикрыв глаза рукой, чтобы защититься от лунного света. Он опьянел, разогрелся и совершенно не переживал о разрушениях, которые они учинили.

– Просто возьми себе сегодня, Бен, – прошептала она, и когда, что так редко случалось, назвала его коротким именем, что-то сжало его сердце, а затем отпустило. Только мама так его называла, папа всегда предпочитал формальность полного имени. Когда мамы не стало, он решил, что не позволит никому так себя называть. Что никто не будет к нему достаточно близок, чтобы это было оправдано. Но появилась Мираэ. Он хотел сказать ей об этом, но почувствовал, что отключается. Когда она заговорила снова, слова звучали округло и растянуто:

– Обещаю, завтра.

На следующее утро она исчезла, оставив только след блестящей фарфоровой пыли на простынях. Когда он увидел ее в школе, они тайком кивнули друг другу и сделали вид, что этой ночи никогда не было, хотя у обоих израненные лодыжки обматывали бинты.

Но Мираэ соврала – она оставила ему частицу своего одиночества. Через два месяца после той ночи – ночи, когда он увидел, как она падает с моста, – он завернулся в ее одиночество, как в шаль, и разрушил то, что еще уцелело в подвале, ощущая себя не плохим, а окончательно сломанным.

«Я правда хотел быть лучше, — подумал Бентли, когда вода сомкнулась у него над головой. – Ну да ладно. — Девушка, которую он знал и не знал одновременно, тянула его вниз, ее холодные руки сжимали его горло. – Но, думаю, мы наконец это сделаем. — Стало нечем дышать. Последний воздух поднялся к поверхности. – Мы это сделаем, Мираэ, — подумал он; его сознание распадалось, как разбитая ваза. – Сделаем что-то плохое».

* * *

Суджин бросилась в воду за Бентли. В первые несколько секунд шок от холода оказался настолько сильным, что ей стало дурно, и она не могла бороться с течением. Она потеряла опору, и ее лицо погрузилось под воду. Дрожа и размахивая руками, она выпрямилась, забыв, зачем вообще забралась в реку. Но потом увидела сестру, так близко, что можно было дотронуться. Суджин погрузила руки в темную глубину и шарила там, пока не нащупала холодные ладони сестры.

– Мираэ, остановись!

Сестра не ответила, она, кажется, вообще не замечала ее. Она выглядела бледно-синей в призрачном свете. Лицо, на котором было уже не разглядеть ее добрых карих глаз, не выражало ничего, кроме бессловесной животной ярости. Суджин хотела закрыть глаза, отвернуться от этого чуждого существа и поплыть к берегу, но любовь заставила ее остаться. Суджин заставила Мираэ разжать пальцы и отпустить шею Бентли, так что течение понесло его дальше; но сестра бросилась за ним. Где-то отец боролся с течением, пытаясь добраться до них.

– Суджин! – крикнул Марк с берега.

– Помоги ему! – крикнула она, показывая на Бентли, которого быстро уносило по реке. Марк переводил взгляд с Суджин на Бентли, словно не мог решиться, а потом, спотыкаясь, пустился бежать вдоль берега. Суджин едва успела задуматься, жив ли еще Бентли, а потом что-то обвило ее запястье и потащило на глубину.

* * *

Под поверхностью река была тихой. Давление в ушах нарастало, и Суджин перестала слышать шум дождя и вой