Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

семьи симеонских дачников. В своих настроениях и склонностях они были крайне переменчивы и капризны. К счастью, чисто по-деревенски, у них напрочь отсутствовала способность к самоорганизации, и пока одни ратовали за одно, другие непременно предлагали что-то совершенно другое.

Отдельную категорию составляли «вербованные» — те, кто в одиночку уехал со своей малой родины и на острове сошёлся с такой же дамочкой, имеющей за душой лишь койку в общежитии, или те, кто жил в примаках у симеонских тёщ. Они, при кажущейся полной зависимости от Фермерского Братства, были самой неустойчивой частью островного населения, готовой в любой момент сорваться и уехать малым семейным табором на материк за лучшей долей, чтобы вскоре как ни в чём не бывало вновь вернуться на Симеон. Раньше мы как-то старались удерживать их от подобных бессмысленных авантюр, но потом махнули рукой: вольному — воля.

Самой же бесправной кастой на острове, однако, являлись холостяки и холостячки. Никто, правда, не мог воспрепятствовать им официально голосовать за поселкового мэра, зато по всем другим вопросам они подвергались самому безжалостному апартеиду. Ни отдельной квартиры в Галере или таунхаусе, ни дачного участка, ни продвижения по службе.

— Отец Павел ещё десять лет назад решил, что от одиночек исходит порча на нормальных людей, поэтому пока вы не осемеитесь, никакого просвета вам не будет, — доверительно с глазу на глаз объясняли им старожилы-галерники.

Хотя, честно говоря, я не помню у Воронцова-старшего таких слов.

Имелась ещё симеонско-сафарийская молодёжь, которая с успехом жила своей собственной параллельной жизнью, ничуть не заморачиваясь прибабахами взрослых. С 16–17 лет они начинали жить в двухместных общежитских или съёмных комнатах и после двух-трёх пристрелочных романов образовывали вполне устойчивые любовные пары, которые бравировали тем, что не стремились к высоким сафарийским разрядам.

Всё это каким-то странным образом соседствовало, нимало друг другу не мешая. Напротив, широкие возможности для любого стиля частной жизни лишь способствовали быстрейшему нахождению своей собственной модели поведения. Даже наш грозный запрет на разводы стал со временем легко преодолеваться так называемыми фиктивными разводами, когда супруги полюбовно разбегались в разные стороны и находили себе нового постоянного партнёра. Причём бывший муж часто изо всех сил старался обеспечить бывшую жену новым супругом, после чего все четверо скромно выезжали в Лазурный и регистрировали там свои официальные разводы и новые браки, с тем чтобы вернуться на Симеон в прежнем фермерском или дачном достоинстве. Никто не смеялся над примерными семьянинами, но никто не указывал пальцем и на загулы непутёвых бирюков. Кому как больше нравится. То есть сафарийское триединство: Семейственность, Образованность, Разрядность — уже ни у кого никаких сомнений не вызывало.

Те, кто извне по-прежнему упрекал Фермерское Братство за совдеповские штучки или аристократические закидоны, не видели самого существенного: что всё это происходило у нас единственно из желания полноты жизни. Мы действительно готовы были вобрать в себя и раннее дворянское служение, и казацкую станицу, гитлеровский концлагерь и израильский кибуц, греческий полис и общину староверов, римских гладиаторов и английскую палату лордов и много-много чего и кого ещё. Вобрать и на свой особый лад переработать.

Как в нормальном российском городе, у нас существовали свои люмпены, одинокие инвалиды, деревенские дурачки, алкоголики и мелкие воришки, но в таких мизерных количествах, что это ничуть не мешало ощущению общего социального здоровья для 90 процентов островных жителей.

Таким было симеонское бытие в тот момент, когда Дрюня-Андрей решил бороться за чистоту сафарийских принципов. Начал он с системы сафарийского посвящения, которая, и без того весьма условная, действительно пришла в полное небрежение. Скрупулёзный подсчёт вёлся только трудочасов, на всё остальное смотрели сквозь пальцы. Но оказалось, что Принц крови прекрасно помнит из детства наши старые зграйские разговоры об испытаниях бетоном и фермой, услужением и ремеслом, лишь пройдя которые дачник-стажёр мог попасть в четырёхразрядные фермеры, а для следующего разрядного продвижения он должен пройти дополнительные испытания шерифством, учительством, творчеством и управлением. Там, где хоть и престижней, но намного беспокойней, ибо постоянно придётся читать новые книги, смотреть спектакли, слушать концерты, писать газетные заметки, изучать языки, историю и философию, высказываться на худсоветах, вмешиваться в любой непорядок на улицах, выносить взвешенные административные решения и даже убедительно представлять Сафари в дальних командировках.

Прежний ажиотаж вокруг этих вопросов давно позабылся. Спущены на тормозах были как попытки сделать всех галерников гиперинтеллектуалами, так и поблажки ленивым творцам. На первый план постепенно вышли элементарное трудолюбие и умение ладить с окружающими, и лишь потом рекомендовалось искать нишу для эффективных индивидуальных увлечений. А если кто нашёл, то вообще получал себе бронь от всех прочих сафарийских повинностей.

— Пусть всё так и будет, — решил юный реформатор, — но пусть это будет приведено в порядок. То есть каждой разрядной привилегии должна соответствовать чётко обозначенная обязанность.

В переводе на нормальный язык это означало, что каждый фермер определённое количество дней в году должен был находиться в командировках, на учительстве, шерифских и управленческих дежурствах. Ну и конечно, не мог отвертеться от публичных высказываний по любому обсуждаемому на острове важному вопросу.

Эти свои выкладки Воронцов-младший обнародовал сначала в нижней палате симеонского парламента — Бригадирском совете, где его идеи приняли в штыки. Но была ещё верхняя палата — Совет Зграи, и там Дрюня сообщил то, что не счёл нужным говорить патронам и бригадирам:

— Скрытая задача нашего регламента — чистка в шевальерских рядах. Как в компьютерных играх: с каждой победой уровень сложности нужно повышать, иначе выигрывать уже неинтересно.

— Всё верно, остался только маленький вопрос: а зачем? — въедливо заметил Севрюгин.

— Затем, чтобы самим соответствовать.

— Чему бы это? — с плохо скрытым раздражением обронила Катерина.

— Нашему праву пожизненно управлять.

— А что, оно у нас пожизненное? — невинно округлил глаза Чухнов.

Принц крови проигнорировал его риторическую реплику.

— Посмотрите хотя бы на наших вице-командоров, — напористо продолжал он увещать нас. — Да, они сверхнадёжны и преданы сафарийскому делу, однако фактически превратились в рядовых исполнителей, хорошо сбалансировали себя с сегодняшним Симеоном, но уже не проявляют никакой инициативы и панически боятся новых идей от других фермеров. Ладно, их мы трогать, как жену Цезаря, не будем. А завтра им на смену придут другие управленцы, они сейчас тоже лихо начинают, быстро матереют, едва не перехватывая инициативу, но в последний момент на чём-нибудь непременно прокалываются и застревают в начальниках какого-нибудь цеха.

— Ну и что тут плохого? — не мог взять в толк Аполлоныч.

— А то, что нам нужно обезопасить себя от любых забастовок, чтобы все бригадиры, если понадобится, могли занять основные рабочие должности и спокойно