Художник - Джек Тодд

из одноклассников или того хуже — с отцом. Она не смотрит по сторонам только из-за того, что у неё нет сил не смотреть ему в глаза. Его взгляд тяжелый, в нём легко заметить насмешку и нечто странное. Ей кажется, будто что-то не так.

Только спустя несколько мгновений она понимает, что не замечает родинки под его правым глазом. Она уверена, что это — такая же часть игры, как и его фокусы с бутоньеркой и корсажем. Как его новое — чужое — имя, которого она не запомнила.

Их движения меняются, им приходится подстраиваться под такт и ритм выбранной диджеем музыки, и теперь в вальс на четыре шага вплетаются элементы совсем других бальных танцев. Аманда удивляется своей способности так изящно двигаться на каблуках — в тот момент, когда они в очередной раз меняют темп и делают шаг в сторону друг от друга, чтобы спустя мгновение сойтись снова, она уверена, что упадёт. Но она даже не пошатывается.

Он заставляет её заниматься танцами весь последний месяц, и теперь она понимает, зачем.

Они слишком сильно выделяются из толпы.

— Твой отец сегодня тоже здесь? — он заставляет её отклониться и тянет обратно на себя. Дыхание сбивается.

— Какая разница? — Аманда хмурится и пытается отвести взгляд. Не выходит. У неё мелко, едва заметно подрагивают руки и всё-таки поддаётся. Ей нравится.

— Когда я задаю вопрос, я хочу слышать ответ, — тон его шелестящего голоса властный и уверенный, она чувствует, как он касается губами её уха и оттого дрожит ещё сильнее. Отвратительно. Замечательно. Нет, всё-таки отвратительно. Ей хочется дать самой себе пощечину, чтобы успокоиться.

Аманда уверена, что на них смотрят. Кожей ощущает эти взгляды и кажется, что даже слышит шепотки. Как это выглядит со стороны? Наверняка кто-нибудь из старшеклассников должен сделать им замечание или пожаловаться преподавателям. Или родителям. Она пытается представить, что скажет её отец.

Её отец, который ненавидит чудовище ничуть не меньше неё самой с самого дня суда. Ничуть не меньше, но совсем по-другому.

— Да, — неохотно отвечает Аманда. Её попытка сменить ритм и начать вести не увенчивается успехом. Чудовище крепко держит её в своих руках и улыбается так противно, что хочется заехать ему кулаком в лицо. — Тебе нельзя так себя вести.

— И кто мне запретит? Ты? — усмехается он.

— Закон.

Никогда ещё она не слышала как он смеётся. Не надменно, не издевательски, а вот так просто — весело, прикрыв свои жуткие глаза. Ей и самой-то смешно от того, как звучат её слова. Он убивает людей. Легко, безо всякого сожаления уничтожает их собственными руками и получает от этого удовольствие. Настоящее. И она тоже. В её сознании ещё живы воспоминания о том, какими прекрасными были лица молящих о пощаде людей. Каким красивым казалось выражение неподдельного ужаса в их глазах.

Его не напугаешь законом. Единственные законы этой отвратительной твари — он сам и его желания. Она гадает, становится ли такой же. Идёт ли по той же дороге и начинает ли ставить свои желания выше любых других.

Аманда закусывает нижнюю губу, вспоминая о некоторых своих желаниях, и тут же сбрасывает это наваждение, тряхнув головой. Раздражает.

— Я же не пытаюсь трахнуть тебя прямо в зале, дорогая, — ей кажется, что от его голоса у неё подкашиваются колени. Она оступается и удерживается лишь благодаря его хватке. В глазах чудовища на мгновение проскальзывает разочарование. — И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях.

— Ну ты и урод, — холодно цедит она. Он способен обернуть против неё любое слово, любое движение — пусть и случайное.

— И ты в восторге, — он скользит пальцами по её открытой спине, повторяет узор старого шрама. Её трясёт. И без того короткое расстояние между ними окончательно сокращается, и их танец начинает походить на объятие — тесное, непозволительно близкое и развязное. Нельзя. — В таком, что ты уже не замечаешь никого, кроме меня.

От его проницательности злость берет. Аманда возмущенно дышит — через рот — и хочет найти в себе силы сделать шаг назад, но не может. Не понимает, как он это делает. Сегодня нет никаких препаратов, нет никаких уловок — есть только этот дурацкий танец, но она всё равно не может справиться со своими ощущениями. Тело её не слушается, в её голове туман. Она действительно не замечает никого и ничего вокруг, кроме его темных, глубоких и таких ярких глаз.

Когда она становится такой… странной? Когда её начинают заводить такие вещи? Что она делает не так? Вопросы вспыхивают в голове бесконечным потоком, но единственным на них ответом оказывается скопившееся где-то внизу живота возбуждение.

Аманда уже даже не знает, кого ненавидит сильнее — чудовище или саму себя.

Они друг к другу так близко, что она чувствует его дыхание на своих губах, но поцелуем это так и не становится.

— Аманда, — холодный, явно недовольный голос отца врывается в её сознание и остатки наваждения окончательно спадают. Она думает о том, какой же он всё-таки ублюдок — и думает вовсе не об отце. — Позволь узнать, что ты себе позволяешь?

— Танец, — флегматично отзывается она. Тот всё равно не поймёт.

— Танец, — вторит ей Рейнард, и она замечает презрение в его взгляде. А потом он наконец-то внимательнее смотрит на её жуткое чудовище и презрение оборачивается откровенной злобой. — Надо думать, при выборе партнера ты опиралась исключительно на рекомендации миссис Браун?

Несмотря на его злость, Аманде хочется смеяться. В отличие от неё, её отец ничего не знает о том, кто перед ним стоит. Для него это всего лишь до боли похожий на погибшего Лоуренса человек. Похожий. Она и впрямь смеётся, не обращая внимания на устремленные на неё взгляды.

Она не понимает, как его можно не узнать. Как можно верить так глубоко. Смеётся всё громче и громче, пока её — и всех остальных в этом зале, включая музыку, — не перебивают оглушительный грохот взрыва на соседней улице и гул сигнализаций ближайших машин.

Кто-то испуганно вскрикивает.

Сквозь высокие окна зала видно, как из выбитых окон здания напротив поднимается дым — темный, почти черный, вперемешку с какими-то красными сполохами. Это не языки пламени и не искры — Аманде кажется, будто это умышленно вложенные во взрывное устройство или ещё куда-нибудь частицы чего-то. Присмотревшись, она понимает, что ей не кажется.

Цветы. Такие легкие, каким-то чудом оставшиеся целыми, они поднимаются наверх и медленно опадают вниз, подобно странному дождю. Несколько секунд — и они осыпаются пеплом, потому что меж клубами дыма прорывается пламя.

Ей нравится смотреть на огонь, но на цветы — на цветы всё же нравится больше.

Люди вокруг отходят от первичного шока и начинают переговариваться, что-то обсуждают, её отец первым достаёт телефон, чтобы вызвать службу спасения, бросив на неё лишь короткий взгляд, — судя по всему, продолжать разговор они будут уже дома. Так она думает.

Пытается думать, но чувствует, как чудовище тянет её обратно к себе, сжимает пальцами её плечи.

— Представления бывают разными, — она стоит к нему спиной и не видит выражения его лица, но знает, что он ухмыляется, сверкая своими горящими глазами, когда шепчет ей эти слова. — И ты должна научиться наслаждаться всеми.

Её выпускной — тоже своего рода представление.

* * *

Аманда и Рейнард Гласс сидят на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы отвратительно тикают, рассекая висящую в комнате, почти осязаемую тишину. Аманда ждёт, что что-то произойдёт — отец наконец-то взорвётся криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах; какой-нибудь из бокалов, стоящих в шкафу, с оглушительным звоном лопнет или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким они наблюдали во время её выпускного.

Но ничего не происходит.

— Аманда, я жду объяснений, — в его голосе не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Выдыхает.

И она выдыхает вслед за ним. Будет куда легче, если он всё-таки научится демонстрировать эмоции — быть может, тогда она наконец-то его поймёт. Собственный отец выглядит для неё безразличной, увлеченной одной лишь работой загадкой. И она — в этом Аманда уверена — представляется ему ходячей проблемой. Самой крупной в его жизни.

С детства отец уверен, что единственная тяжесть в жизни его дочери — недостаточное количество визитов к психиатру. Она подавляет улыбку. Столько времени, столько денег и попыток заглушить