Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

был злейший враг мой: сколько обид, сколько незаслуженных оскорблений он мне нанес — и за что? Я никогда не подал ему ни малейшего повода. Я, напротив, избегал его, как избегаю, вообще, аристократии: а он непрестанно меня преследовал. Я всегда почитал в нем высокое поэтическое дарование, поэтический гений, хотя находил его ученость слишком поверхностною, слишком аристократическою, но в сию минуту забываю все и, как русский, скорблю душевно об утрате столь замечательного таланта.

ПОЦЕЛУЙ

1838 г. Александр Полежаев

Судьба меня в младенчестве убила!..

Александр Полежаев, 1834

Полежаев умирал.

Большую часть времени он находился в забытьи, однако услышал, как врач сказал кому-то: «Этот не жилец, завтра отойдет». Вечером того же дня пришел священник, соборовал его. Полежаев ощутил на губах вкус елея, открыл глаза. Было, вероятно, что-то такое во взгляде его, что заставило священника отшатнуться. После священник долго топтался возле кровати, бормотал неясно и, наконец, растворился в воздухе, будто был порождением бреда.

Наступила ночь — последняя ночь неудавшейся жизни. Рядом зашелся в натужном кашле сосед, звякнула склянка с питьем, прошаркали чьи-то ноги. Солдатская туберкулезная палата полнилась обычными госпитальными звуками, но они не мешали Полежаеву думать. Точнее, ему только казалось, что он думает; на самом же деле все мысли облекались в одну нехитрую фразу: «Лучше бы совсем не появляться на свет...»

Он родился сыном помещика Леонтия Струйского, знаменитого на всю Пензенскую губернию пьяным распутством, и крепостной Аграфены Федоровой; потом стал сыном крестьянина Герасима Афанасьева, ибо оказался записан за его семьей; потом мать выдали за саранского мещанина Ивана Полежаева, и он превратился в Полежаева. Но мещанин Иван Полежаев сгинул без следа, мать умерла, и Струйский взял его к себе — впрочем, поселил с дворней и к своей особе близко не подпускал.

В двенадцать лет его отправили учиться в московскую гимназию и определили в имевшийся при ней пансион. Здесь он начал писать стихи и по прямой дороге оказался на словесном отделении университета. Порядки университета, у многих вызывавшие сравнение с тюрьмой, показались ему воплощением свободы. Наконец, он поверил в лучшую судьбу! Мнилось: жизнь впереди будет безоблачна: но туг пришла весть из Пензы: отец убил в запойном припадке дворового и стараниями либерального Сперанского{86} сослан в Сибирь: вслед за этим пересох денежный ручеек из отцовского имения. Пришлось подать заявление о невозможности продолжать учебу «по встретившимся обстоятельствам», однако через месяц все устроилось — братья отца договорились о содержании незаконнорожденного племянника. Он окончил университет и ждал получения соответствующего свидетельства, когда случилось самое страшное, что поломало жизнь навсегда, безвозвратно...

Но Полежаев уже не жалел ни о чем. Он просто ждал конца.

Под утро он забылся, и ему приснился сон.

Душу отставного полковника Ивана Петровича Бибикова доставили в Независимый Суд при Канцелярии Сильных Мира Сего фельдсвязью. Полковник скончался только что, и потому душа, не привыкшая еще к своему новому положению, сохраняла форму человеческого тела: в очертаниях ее угадывался даже воротник сюртука, — видимо, быть голой казалось душе неприличным. Судья вновь прибывшей не обрадовался и нелестно подумал о демонах из приемника-распределителя, которые вместо того, чтобы разбираться самим, косяками направляют души в Суд; однако ему не оставалось более ничего, как приступить к изучению материализовавшегося на столе пухлого дела.

С первых же страниц судья понял, что жил Бибиков путано и натворил множество глупостей. Это означало невозможность решить судьбу полковничьей души малыми усилиями. Настроение судьи совсем испортилось, и он приобрел сходство с грозовой тучей — буквальное, надо заметить, сходство, поскольку не имел никакой строго определенной формы и в нормальном состоянии духа больше всего напоминал слабо окрашенный сгусток газа.

— Я должен ввести вас в курс происходящего, — сказал он, с отвращением вглядываясь в колышущуюся перед ним душу и замечая у нее там, где у людей обычно бывают ноги, очертания домашних туфель с немного загнутыми носами. — Вам вменяется в вину вмешательство в компетенцию Канцелярии, связанное с делом поэта Александра Полежаева. Предупреждаю вас, что вы должны говорить одну только правду, но в то же время не обязаны свидетельствовать против самой себя. Следовательно, вы можете не отвечать на некоторые вопросы и даже хранить полное молчание. Однако для ускорения дела я бы советовал вам этим нравом не пользоваться, ибо добьетесь вы лишь неблагоприятного впечатления о себе. Вы имеете право затребовать любую душу, которая захочет свидетельствовать в вашу пользу, но злоупотреблять этим правом я бы вам тоже не советовал, ибо привлечение дополнительных свидетелей затянет дело, но на конечное решение вашей судьбы вряд ли повлияет. Мой вам дружеский совет: признайте свою вину и покайтесь...

— В чем же меня обвиняют конкретно? — прервала слово излияние судьи душа полковника. — Если даже я каким-то образом и вмешался в дела Канцелярии, то замечу, что, будучи жив, я о ее существовании не подозревал...

— Незнание не является оправданием, — быстро вставил судья. — Кроме того, замечу, что слово «душа» женского рода и поэтому следует говорить не «вмешался» и «подозревал», а «вмешалась» и «подозревала». О полковнике Бибикове вам надлежит говорить в третьем лице — вы не должны впредь отождествлять себя с ним. Таковы правила... А что до конкретных обвинений, то вы о них сейчас узнаете. Итак... Я открываю слушание дела по обвинению души Бибикова Ивана Петровича во вмешательстве Бибикова Ивана Петровича в компетенцию Канцелярии, выразившемся в стремлении изменить установленный и записанный в Книгу Судеб порядок жизни поэта Полежаева Александра Ивановича. Прошу, — обратился он к секретарю Суда. — зачитать характеристику Бибикова.

— Бибиков Иван Петрович, земной срок шестьдесят восемь лет, при жизни отличился на разных поприщах и отмечен многими наградами, — бодро затараторил секретарь, переливаясь всеми цветами радуги. — В 1826 году зачислен в жандармский корпус, несколько позже переведен в Третье отделение. Имел личное поручение от генерал-адъютанта Бенкендорфа Александра Христофоровича, родственником коего являлся, наблюдать за тогдашними московскими литераторами. Свел знакомство со многими из них и был принят своим в их среде, чему способствовала его собственная склонность к стихосложению. Сыграл важную роль в судьбе поэта Полежаева, в связи с чем привлек к себе внимание Канцелярии Сильных Мира Сего. Позже, однако, когда изменения в судьбе вышеупомянутого поэта Полежаева, происшедшие при активном участии Бибикова, получили одобрение Канцелярии, а сама измененная судьба Полежаева была сочтена