Дилемма Кантора - Карл Джерасси

Карл Джерасси

Дилемма Кантора

Предисловие переводчика

Карл Джерасси назвал жанр своих романов “science in fiction”, противопоставляя его “science fiction” — научной фантастике. Произведения Карла Джерасси не имеют отношения к фантастике, это художественные произведения о науке и учёных. Никого не коробит, когда художественное произведение по-английски называют “fiction”? Разве главное в нём — его “выдуманность”, а не художественность? Почему тогда не назвать танец “fiction movements”, а изобразительное искусство “fiction pictures”? Но если попытаться вспомнить какие мы знаем художественные произведения об учёных не фантастического жанра, наверное, большинство читателей не назовут вообще ни одного. Если же обратиться к более популярному виду искусства — фильмам и сериалам, здесь мы уже в состоянии припомнить целую чреду названий и все их можно разделить на две категории: к первой относятся сериалы о деятелях, так сказать, умственного труда, приближенных к миру обывателя, и потому близких ему и понятных: прежде всего врачах или айтишниках. Такие сериалы иногда оказываются на удивление хорошими, создаваемые с помощью приглашённых специалистов консультантов, затрагивая волнующие многих близкие к их реальной жизни вопросы, авторам удаётся создать вполне осмысленные образы талантливых программистов “Кремниевой долины” и гениального доктора Хауса, в которых центром является понятный большинству вполне человеческий образ в его взаимодействии со вполне человеческим миром. Вторая категория — сериалы об учёных, работающих в сфере фундаментальной науки, “чистых учёных”, тут сразу возникает большая проблема: сальные шуточки и образы “задротов” в “Теории большого взрыва” или Эйнштейн в первых же кадрах первой серии “Гения” занимающийся сексом (глядите, мы сделали настоящий реалистический образ “гения”, мы знаем, он тоже человек) и в детстве рассматривающий на школьном уроке преломление лучей света, вместо того, чтоб слушать учителя (действительно, прям с детства шёл, так сказать, к своей нобелевской премии), вся эта “невыносимая пошлость бытия” не позволяет смотреть подобные творения дольше десяти минут. Почему так происходит? Я вижу причину в том, что создатели практически всех произведений о деятелях науки — гуманитарии, за исключением создателей многих современных голливудских сериалов, у которых, похоже, вообще нет никакого образования и тот уровень бесконечной сальной пошлости, который они выливают на зрителя — это честно воспроизводимый ими уровень их собственного мировосприятия, в том числе видения ими учёных, их личностей, жизни и творчества. В коммунистической России когда-то «писателей», выполнявших литературно-пропагандистский госзаказ отправляли в командировки “в поля”, понимая ограниченность писателя, как гуманитария, ставили ему задачу прикоснулся к настоящей реальности, получить опыт жизни и труда настоящих рабочих, колхозников, нефтяников и полярников. Пример такой командировки на строительство метрополитена описан у Довлатова в повести «Чемодан». В задачах есть верный посыл. Писатель, как и любой художник, если только в его творчестве вообще возможно различить какие-либо элементы внешней реальности, должен достаточно хорошо знать и глубоко чувствовать описываемую им реальность. Даже Дублин описан Джойсом в модернистском “Улиссе” с документальной точностью, хотя, казалось бы, какая разница, где в процессе дефекации главный герой изливает поток своих повседневных мыслей. Но вот с художественными произведениями, посвящёнными учёным и их научному поиску у профессиональных писателей-гуманитариев, возникает некоторая проблема. Заключается она в глубокой специализации учёных, мира их проблем и решений, исканий, дилемм, как профессиональных, так и человеческих, если достаточно осмысленно воспроизводить оные в контексте их научного творчества. Чтобы отразить их в художественном произведении, писателю недостаточно съездить в командировку в какой-нибудь научно-исследовательский институт и попить чай с научными сотрудниками среди диковинных приборов и лабораторных столов, заставленных склянками. Стать же частью исследовательского коллектива, даже на время, писателю просто не хватит уровня его образования. Поэтому, в идеале, писатель, пишущий об учёных, должен сам быть учёным, сочетая в себе дар и писателя, и исследователя. Только так он сможет создать произведение, оперирующее не только шаблонами, которыми воспринимают жизнь и труд учёных “внешние наблюдатели-обыватели”. И такое идеальное сочетание научного и писательского дара мы встречаем в авторе “Дилеммы Кантора”. Карл Джерасси всемирно известен в первую очередь, как химик. Первый лауреат премии Вольфа по химии, обладатель Национальной научной медали США и Национальной медали США в области технологий и инноваций, а также более 20 других научных медалей и премий, носитель 32 степеней почётного доктора от университетов со всех концов Земли, командор орденов «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» и «За заслуги перед Австрийской Республикой». В 1951 году Карл Джерасси вместе с Джорджем Розенкранцем и Луисом Мирамонтесом синтезировал норэтистерон, аналог гормонов прогестинов, который стало возможно использовать в качестве противозачаточного средства. Запатентовав вместе с коллегами своё открытие, Джерасси стал одним из изобретателей оральных контрацептивов, основы первых в мире противозачаточных таблеток, появление которых положило начало сексуальной революции. В последующие годы Джерасси стал известен работами об использовании физических методов в органической химии, об изучении процесса биосинтеза, по исследованию структуры стероидов, алкалоидов, антибиотиков, липидов и терпеноидов, которым посвятил несколько монографий и более тысячи статей. Помимо научного творчества Джерасси опубликовал множество книг научно-популярной тематики, сборников поэзии, работ по драматургии и ряд романов в жанре “science in fiction”, художественных произведений об учёных, к которым относится и роман “Дилемма Кантора”.

Конечно, даже художественное произведение, описывающее мир науки, должно быть прежде всего о мире людей. Я ни разу не встречал литературное творение, которое целиком было бы посвящено только миру самого научного творчества, хотя и жаль. Но такое творение было бы в высшей степени не популярным, в нём не было бы самого пространства общечеловеческого, в рамках которого обычно только и может творить писатель и сопереживать его читатель. Писателю пришлось бы создать настолько авангардное творение, что в нём не было бы, возможно, ни одного художественного хода, образа, темы, являющихся материалом литературного творчества, такое творение напоминало бы описание жизни инопланетян, не имеющих ничего общего с миром людей. В одном старом фантастическом рассказе автор во введении признаётся, что мир, описываемый им не имеет с человеческим ничего общего, поэтому понимать, что в нём происходит, а тем более сопереживать его героям никак не возможно, автор даже приводит абзац не переведённого в человеческие образы текста, где главный герой в форме инопланетного тритона лежит в неглубокой луже и отфильтровывает через неспешно колышущиеся жабры окружающую грязь, наблюдая, как уходит в небо космический корабль его соплеменников, так что автор для дальнейшего повествования находит соответствующие описываемым