Золотая чаша - Ольга Павловна Иванова

– Пойдем-ка со мной! В молочных рядах поплясать треба!

Чая́лэ запевали звонкие песни, младшие отплясывали, выколачивая ритм босыми пятками, отбивая частые дроби чечетки, весело падая «на пузо» и подскакивая, как мячики, мгновенно определяя тех, кому особенно нравилось нехитрое представление и протягивая к ним чумазые ладошки. Обычно представление это было коротким и занимало ровно столько времени, сколько нужно было карманникам, чтобы решить свою грешную задачу. Наградой цыганятам за то, что горожане забывали про свои кошельки, была булка, калач, полфунта изюма, а бывало, и липкий туесок сотового меда.

Братья Корней и Кирсан были два абсолютно одинаковых парня, один из которых носил в ухе серьгу, чтобы его не путали с братом. Матушка их, Марьяна, родила пятерых детей, из них две пары близнецов: после Корнея с Кирсаном была дочь, а потом Озар и Данияр.

Близнецам шили одинаковые яркие рубахи, приберегаемые только для ярмарок, когда они брались на заклад переплясать любого из гаджен. Цыгане, теснясь вокруг, подбадривали плясунов громкими выкриками, хлопали в ладоши и подплясывали.

Когда оба танцора понемногу выдыхались, под веселые звоны бубна и пересвист гаджен, таборные обманщики незаметно подменяли одного из близнецов, и свежий братишка продолжал пляску, казавшуюся бесконечной, а запыхавшийся двойник, скидывая рубаху, прятался в толпе друзей.

Этому же пытались научить младших братишек, но они пока не умели не выдать себя и плясали вдвоём. Гадже особенно хохотали, кричали, свистали, хлопали в ладоши, если начинали пляску обе пары близнецов. Белозубые улыбки не сходили с разгоряченных лиц плясунов. Монетки весело звякали в шляпе, редкие бумажные ассигнации мгновенно исчезали за пазухой ярких рубах. Гордая своими детьми Марьяна подносила им в ковше квас или сладкий сбитень. Ее мешок быстро наполнялся сухарями, хлебом, солониной, салом, горохом, яблоками и тыквами. Он всегда был тяжелее других.

Когда смерть настигала таборного бродягу, – останавливались… Хоронили на кладбище, если оно было недалеко. Место выбирали поближе к дороге. А не случалось кладбища поблизости, так выкапывали могилу просто на обочине, позади хода кибиток. Покойника заворачивали в одеяло, на котором он спал в последние дни жизни. Ставили небольшой деревянный крест. Читали молитвы, обещали покойному: пойдем еще по этой дороге – навестим тебя. А если наши пути мимо лягут – другой табор пойдет. Православные шапку снимут, поклонятся, перекрестятся.

На могиле устраивали скромные поминки: курили трубки, рассказывая друг другу истории про то, каким замечательным человеком был умерший. Было вино – мужчины выпивали, пуская чашу по кругу. Женщины и дети довольствовались чаем с сушеной вишней, черносливом, курагой. На закуску ставили сывьяко – печенный в золе под костром пирог с яблоками и изюмом.

Все действо занимало не больше двух часов. После похорон сразу снимались с места – жить рядом с могилой не позволяли старые обычаи.

На этот раз нашел покой в придорожной могиле давно хворавший Артюх, двоюродный дядька Софьи, брат покойного Кондрата. Человек он был не молодой, но и не старый, имел хорошую семью, в которой младшая дочь была еще совсем маленькой, а старший, уже женатый, ждал первенца.

Жена Артюха, Марга, привезенная из румынского табора, была краснощекой, пышногрудой, проворной и шумной. Она говорила хоть и на близком, но все же ином наречии, а иногда переходила на румынский. Софье было интересно, и она часто просила Маргу спеть на румынском и объяснить смысл песни или спрашивала, как по-румынски будет то или иное слово.

Артюх всегда понимал жену, потому, что любил без памяти. Родила Марга пятерых детей. Старшие вышли лицом в мать, а характером в Артюха: сдержанные, молчаливые, серьезные.

Анфим унаследовал от отца охотничье ружье и страсть бродить по лесам в поисках добычи, которая не раз выручала табор в голодные дни.

Когда он был еще подростком, отец брал его с собой на охоту, учил стрелять, ставить силки и плашки, читать следы и слушать лесные голоса. Парень постиг эту науку в совершенстве; незадолго до смерти отец сказал ему, что теперь есть на кого оставить табор: охотник есть, к нему ружье. Голодными не будут. Да еще и запас хороший был – Артюху, любившему мену, удалось как-то обменять казачье седло на целый ящик заводских охотничьих патронов.

Второй, Ульян, больше всего на свете любил музыку. Скрипка досталась ему от чужого дедушки: какое-то время кочевал вместе с Артюховой семьей подобранный на ярмарке старик. Он отстал от своего котлярского табора, угодив в тюрьму за кражу поросенка, а выйдя вместе со своей неразлучной скрипкой, сильно хворал, все время кашлял, бесконечно занимая себя своей музыкой. От него научился Ульян играть, и когда дедушка покинул табор, встретив наконец родню, он оставил мальчику скрипку, сказав:

– Мне уж недолго осталось. Ты теперь играй, Ульяшко. У тебя ладно выходит. Да смотри не бросай скрипочку, она живая!

Ульян был по-цыгански красив: большеглаз, широкоплеч, высок и строен, но характером больно строг и суров. Как вырос, стал ссориться со всеми, придираясь к каждой мелочи и не перенося чужих ошибок.

И однажды, так же из-за мелочи, из-за глупости распаляясь в споре и распаляя соперника, подрался со своим двоюродным братом Силкой, старше его на два года. Парни едва не покалечили друг друга, и ни один не оказался в драке сильней и ловчей другого. Но когда их растащили и утихомирили, Ульян прокричал, что, раз его не признают правым, он покидает табор.

Так и случилось: ушел со своей скрипкой тем же вечером, голодный – не стал обедать со всеми! – гордый, несогласный. Слышали, что приглянулся в городе какой-то торговке, вдвое старше его, и живет ни в чем не нуждаясь.

Иногда Артюх и Марга просили Софью погадать, как там их непутевый сын. Выходило, что у него все хорошо, живет без горя. Но после его ухода стал хворать отец. И ничего не смогли сделать ни старые знахарки, ни Софья, как ни старались. Болел и чах помаленьку Артюх, пока не позвала его к себе смерть. А Ульян так и не появился в родном таборе.

Третий сын, Лога, едва подрос, в любом селе, где бы ни остановились, стал бегать в церковь, научился молиться не на цыганском языке, а «по-поповски».

Лет двенадцать ему было, когда он принес Псалтырь, купленный у местного дьячка. Поступок этот показался странным обитателям табора. Никто из цыган не стал бы тратить деньги на книгу. И красть никто не стал бы, в церкви грешить! Да и зачем цыганам книга? Костер разжигать? Но настоящее удивление вызвало то, что мальчишка, как оказалось, умеет читать.

В таборе было двое грамотных: Софья да старый Божен, научившийся чтению и письму в варшавской тюрьме, где провел четыре из молодых своих лет. Знал и по-русски, и по-польски, и по-румынски. А вот теперь еще и Лога. Он и раньше просил Божена научить его, да тот по старости уже видел плохо. А Софью попросить Лога стеснялся.

– Кто тебя научил? – пытали его цыгане, и он отвечал:

– Попы, дьяки да прихожане. Тот маленько покажет, другой…

У костров часто вместо песен стали звучать притчи и рассказы о Христе, после которых цыгане порой впадали в тихую задумчивость.

Логу прозвали в таборе Дьячком.

Алек родился нездоровым. Большеглазый, тонкорукий и тонконогий, почти до четырех лет он не ходил, потом стал передвигаться кособочась. Речь его до поры была невнятной, но голос сильный и звонкий. Запевал – все замирало вокруг, казалось, даже птицы притихли послушать цыганенка. Софья жалела мальчишку больше других, всегда старалась приберечь для него сладкий кусочек, укрыть потеплее, чем-то помочь. Он платил ей робкой привязанностью. Они будто бы чувствовали друг в друге нечто общее.

Младшая – кучерявая быстроглазая Патринка, певунья, плясунья, всеобщая любимица, опекала больного братца так, будто бы это она была старшей, а не наоборот. Она помогала ему встать с земли, поддерживала, когда нужно было идти по камням и кочкам, освобождала для него удобное местечко в палатке или в кибитке, вовлекала в детские игры.

Однажды, когда Софья, напевая, занималась штопкой ветхого полога, аккуратно подрезая разлохмаченные