Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко

мучился. Однажды по просьбе Ларисы Василь одолжил ей тетрадь “сверить задание”, а получив назад, нашёл между страницами записку: “Спасибо! Л.” Несколько дней и ночей в любовном бреду он бился над разгадкой двусмысленного “Л.”. Как это изредка происходит, бред обернулся провидением: в конце девятого класса Василь и Лариса стали встречаться. Ещё через год, в последние дни Финской войны, успев получить орден Красной Звезды за участие в штурме Выборга, около станции Элесенвары погиб Ларисин отец-пограничник. Достаточная причина, чтобы Василь через полгода сам попросился в военкомате на службу в погранвойска. А что распределили на границу именно в Карелию, недалеко от мест, где навсегда остался лежать комиссар Алексей Яринин, тут уж, как ни крути, решила судьба. Лариса тем временем поступила в Лубнинский пединститут и приготовилась ждать жениха из армии. Не обманув обещаний, к семнадцати годам она в самом деле очень похорошела и вместо пары коротких косичек теперь заплетала одну, тяжёлую и золотую, укладывая её короной вокруг головы, как делали взрослые девушки.

Через девять месяцев началась война. Успев окончить школу младших командиров в Ораниенбауме, с июля Василь был на фронте и боевое крещение принял под Гдовом, недалеко от Чудского озера, чтобы хлебнуть почти сразу горечи отступления. Дальше был сборный пункт в Ленинграде, маршевая рота, а с сентября – служба в полковой разведке, где пограничников предпочитали всем прочим в силу особенностей боевой подготовки. Так из Карелии, через Ораниенбаум и Псковскую область, Витрук попал на Невский пятачок. В боях в этот день случилась передышка, иначе, ступив на берег, Василь вряд ли заметил бы на горизонте дальнее зарево.

– В Пушкине немцы, – ввели его в курс дела старожилы-ленинградцы. – Это дворец горит. Екатерининский, слышал? Видно, снаряд попал. А может быть, сволочи, и подожгли. С них станется, гадов!..

Про Екатерининский дворец Василь, конечно, слышал и читал, но видел его только на картинках. До армии он дальше Полтавы и не бывал нигде, архитектурные памятники пригородов Ленинграда знал по иллюстрациям в альбомах, мечтая однажды увидеть собственными глазами. Теперь выходило, что может и не увидеть, хотя тут рукой подать. До Ленинграда на северо-запад было всего километров сорок, до Пушкина, тоже на запад, но к югу, чуть больше пятидесяти.

Все годы блокады Невский плацдарм оставался последним препятствием для соединения немецких частей, угрожавшего перерезать Дорогу жизни. Долгие месяцы он воплощал собой единственную надежду на прорыв. О напряжённости боевых действий, которые шли в этих местах, ярче всего свидетельствует земля. Многие годы из почвы, тяжёлой от гильз, осколков и неразорвавшихся гранат, не росли деревья. После просева квадратного метра грунта глубиной в штык в решете оставалось до десяти килограммов оружейного металлолома.

Не считая консервных жестянок. До конца жизни старый Витрук на дух не выносил рыбных консервов. Дневной паёк рядового бойца был банка шпротов и полагавшийся к ней сухарь, если этот сухарь ещё изловчился доехать. Консервы нашлись на складе в разрушенной Невской Дубровке и в первые недели составили основу боевого рациона. С тех самых пор золотистые трупики с запахом дыма внушали Василию Ивановичу тягостное отвращение.

7

Ближе к концу ноября Витрук получил ранение в руку. Осколок оставил на правом предплечье метку в форме звезды. Вполне вероятно, что именно эта рана его и спасла. Мало кто выжил в Невской Дубровке. Данные о потерях советских войск на этом нестабильном пятачке площадью не больше четырёх квадратных километров разнятся от шестидесяти до двухсот тысяч человек; правда, скорее всего, где-то посередине. Осень и зима 41-го памятны убийственными холодами, но лично ему, Василю, ранний мороз опять-таки сыграл на руку. Лёд на Неве уверенно встал, и он поздно вечером, не дожидаясь утренней переправы, на своих двоих явился в медсанчасть, развёрнутую в прибрежном лесу. Там ему сменили повязку и объяснили, как часа за три добраться пешком до поляны, где останавливались санитарные поезда.

Толком Василь очнулся уже в Ленинграде, двадцать второго числа, чёрный, как эфиоп, от грязи и копоти. Случая вымыться не было с октября, опознавать друг друга на “пятачке” привыкли по голосам. Снятая впервые за несколько недель нижняя рубашка как живая дёргалась от вшей. В окне в сером небе тускло сиял купол Исаакиевского собора. Немцам он служил ориентиром для пристрелки и, вероятно, поэтому в годы блокады не пострадал, сохранив под собой, в подвалах, многие из городских музейных сокровищ.

Рана воспалилась и горела. Само ранение было нетяжёлым, но потеря крови, а после тугой жгут, наложенный неопытной санитаркой, вместе с истощением, нервным и физическим, дали о себе знать. От ампутации Витрука спасло только собственное упрямство. Усилием воли все первые сутки он оставался в сознании, не позволяя хирургу, опасавшемуся гангрены, сделать упреждающую операцию. Руку в итоге спасли, но в госпитале пришлось проваляться до середины весны.

После лечения были три месяца нестроевой, потом, через Ладогу, путь на Большую землю, до станции Разбойщина под Саратовом, куда эвакуировали 2-е Киевское артучилище, которое Василь ускоренно окончил. В артиллерийском полку он прослужил недолго и после второго ранения и боевой награды (медаль “За отвагу”) переведён был в штаб армии, где сперва занялся планированием и подготовкой разведывательных операций в тылу врага, а позже перешёл к работе в военной контрразведке.

Маховик судьбы успел набрать инерцию, голыми руками или силой мысли уже не остановишь. Жизнь Витрука – сначала помимо воли, потом с её деятельным участием – переставала быть просто обыкновенной жизнью. Причастность к большой истории наделила её дополнительными весом и смыслом, преобразующими череду человеческих дней в биографию. Не будучи мятежником по своей природе, подчинение долгу Витрук счёл за лучшее благо. Да и штабная работа, располагавшая к сосредоточенности, пришлась ему по душе. Тогда он и начал вести свои записи, не вполне ещё понимая их цель, как вёл в старших классах дневник, радуясь чувству спокойного удовлетворения, которым награждает человека каждый добросовестно прожитый день.

8

Последнее письмо, из Ораниенбаума, Лариса получила от Василя в конце июля. С августа маленький город, как перед пыльной бурей, стиснуло тревожное удушье. Страшно до тошноты было даже подумать, что немцы смогут форсировать Днепр. Будь такая опасность, давно объявили бы эвакуацию… Кое-какие ценности и промышленное оборудование из города, правда, вывезли, но об эвакуации населения речи пока не шло. Надеялись, что обойдётся, но страх нарастал вопреки надежде, неумолимо, как ртуть в стеклянной шкале барометра. Никогда Лариса не ждала начала осени так нетерпеливо: только бы скорей нырнуть с головой в учёбу, отгородиться от этой дурной, гнетущей неопределённости. Но за две недели до занятий при