Однажды Аргентина - Андрес Неуман

24

Капрал смотрел на них искоса, медленно выдыхая дым. Он сторожил будущих новобранцев, словно те, сидевшие на неудобных деревянных скамьях, могли сбежать как есть, полуголые.

Тучный капрал курил за столом и со скучающим видом листал списки призывников. Тем, кого казарменные врачи не успели осмотреть, ставили цифру 1 под ключицей и отправляли ждать снаружи. Тем, кого осмотрели, писали цифру 2. Они сидели в кабинете в майках и трусах, получив приказ не одеваться на тот случай, если потребуется повторить осмотр. Некоторых заставляли ждать целые сутки без одежды и еды.

По комнате гулял сквозняк. Отец заволновался, что его плоскостопие не сочтут достаточным основанием для освобождения от службы. По крайней мере, не в 1969 году, не в самый разгар диктатуры.

Сидящий рядом с ним толстый парень нервно улыбался. Имя его отец тут же позабыл, но запомнил фамилию: Сесарини. Отец, в то время не представлявший, что впоследствии станет моим отцом, удивился бы куда больше, узнай он, что спустя пятнадцать лет его собственный сын познакомится с сыном Сесарини. А пока эти двое нашли общий язык и принялись доверительно перешептываться.

Холод давил, деревянная скамья впивалась в ягодицы, многие ребята выходили из кабинета с гримасами ужаса. Время от времени капрал лениво называл чью-то фамилию, этот кто-то поднимался, понурившись, шел к столу, забирал документы и отправлялся домой. Чей-то тоненький голос спросил, можно ли покурить. Капрал поднял голову, выдохнул облако дыма и указал на стену:

— Разумеется, нет, дрищ. Табличку не видели? Или читать не умеем?

Будущих новобранцев одолевал голод. Процедура осмотра проходила хаотично, и казалось, все зависит только от решений врачей или капрала, а не от какого-то регламента. Почти все, кто уже ушел, получили в свои военные билеты ужасающую отметку «годен». Отцу хотелось спать, у него болела спина и ныл желудок. Сесарини зашептал, что вот-вот грохнется в обморок. Кто-то зашелся кашлем.

Вдруг капрал задержался взглядом на чьем-то билете. Вытаращив глаза, он прогрохотал:

— А ну-ка, Неуман, Виктор! Немедленно встаньте и подойдите ко мне.

Отец испуганно подчинился. Сесарини плотно сжал губы, словно силясь выдавить «удачи» или «не повезло, брат». Когда отец подошел к столу, ему показалось, что капрал слишком уж пристально смотрит на него, так что хороших вестей ждать не следовало. Стоя перед столом в одних только трусах, мой отец, худой и намного моложе меня нынешнего, задрожал. И тут капрал неожиданно спросил:

— Вы, случаем, не состоите в родстве с Танком Неуманом, нападающим «Чакариты»?[30]

Отец, сбитый с толку, несколько секунд молчал, пытаясь все взвесить.

— Черт подери, будете вы отвечать или нет? Знакомы вы с Танком Неуманом?

Отец почувствовал, как пробрал его спину промозглый сибирский холод, задувший из какого-то далекого прошлого. И тут вдруг его озарила идея, так что застывшее в комнате время понеслось со всей скоростью. Придав себе как можно более важный вид, отец ответил капралу:

— Ну как знакомы, могу сказать, что неплохо знаю своего братца.

Капрал изогнул брови и приоткрыл губы в напряженной улыбке, от чего сигарета у него во рту перевернулась.

— Ну-ка, подойдите ближе, мать вашу. Мы что, не можем с вами поболтать по душам? Вот, так-то лучше. То есть как это, вашего брата? Вы шутите?

— Знали бы вы, капрал, как часто мне задают этот вопрос.

— Конечно, конечно, представляю! Ну и дела! Сам Танк! А можете себе вообразить, сколько раз я ходил посмотреть его игру? Вы же тоже, конечно, горой за «Чакариту»?

— Разумеется, капрал, — ответил отец, никогда в жизни не интересовавшийся футболом.

— Вот это да! Только посмотрите, какое совпадение, поверить не могу! Сука, ну и гол твой братец забил, а? В общем, передавай ему там, что мы тут все его очень уважаем и считаем примером для аргентинской молодежи. Пожалуйста, Неуман, так ему и передайте.

— Конечно, капрал, обязательно.

— Нас тут, как я уже сказал, трое рьяных болельщиков «Чакариты».

— Извините, капрал, но позвольте вас поправить: сейчас нас ровно четверо.

— Так держать! Вот бы все были, как вы! Настоящие мужики и болельщики «Чакариты»! А что там сейчас ваш брат?

— Тренируется, капрал, как и всегда.

— Как это? — изумился капрал. — Разве в воскресенье он не получил растяжение?

— А, ну да, точно. Весь день лед прикладывает.

— Вот подстава! Но, значит, он сыграет в финале против «Ривер Плейт»? По радио ничего не говорят.

— И правильно делают, понимаете, капрал, послушайте, вы ведь меня не подставите? Тьфу, то есть моего брата.

— Конечно, конечно, — ответил капрал, выпрямившись и потянувшись к краю стола лысой головой.

— Смотрите, капрал. По радио ничего не говорят и никто вообще ничего не говорит потому, что не хотят, чтобы «риверы» узнали, понимаете? Так что, если брат в итоге сможет играть, нашим врагам придется сменить тактику в самый последний момент.

— Че, вот те на! — с восторгом смотрел на него капрал, вновь откинувшись на стуле. — Не волнуйтесь, Неуман, истинный болельщик «Чакариты» умеет держать язык за зубами. Буду нем, как рыба!

— Брат и вся команда премного благодарны вам, капрал.

— Ах да, вот ваш билет, Виктор. Ступайте себе.

— Большое спасибо, капрал.

— Брату от меня самый огромный привет, — добавил капрал, ставя в билете штамп «не годен».

— С большим удовольствием передам, — ответил отец, забирая документы, и пошел одеваться.

— А, вот еще что, — сказал вдруг капрал.

Отец так и обмер.

— Что…? — в ужасе протянул он срывающимся голосом.

— Да ничего, парень, повезло, что хоть у твоего брата нет плоскостопия!

Капрал рассмеялся, весь в облаке дыма, вновь опустил голову и продолжил уныло листать военные билеты.

25

Патио, посыпанное щебнем. Повсюду крики. Воет ветер. Вот-вот раздастся неминуемый звонок. Развязанные шнурки. И что-то еще. Что? Мяч. Из оранжевого пластика или из расходящейся по швам кожи.

Я тогда еще не знал, что мяч может называться и по-другому — балон[31]. К тому же в школе мы учили французский, так что подобное словечко могло показаться слишком девчачьим. А в школе, само собой, приходится быть настоящим самцом.

Футбол от многого меня спас. Спас от того, чтобы прослыть чудиком, метящим в поэты: тем, кто на переменах становится козлом отпущения. Спас от неумения обменяться парой нечленораздельных фраз с другими мальчишками, чья грубость меня отпугивала. Спас от того, чтобы забыть о существовании тела, ведь меня вечно занимали пространные размышления. Футбол научил меня, что если бежишь, лучше бежать вперед. Что не стоит бороться в одиночку. Что красоте всегда хочется хорошенько врезать. Что наши соперники