Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

запрошенным в архиве документам изучил то, что происходило в прошлую войну в местах, куда он сейчас, в первый день и первые часы войны новой, летел делегатом командующего. Он знал, что тогда, как и сейчас, хорошо вооружённая, укреплённая Брестская крепость грозила стать ловушкой для войск и решено было сдать и крепость, и город. Но прежде генерал Лайминг несколько суток подряд взрывал мосты, форты, капониры, бункеры, подвалы, мастерские, взрывал всё подряд и поджигал город с разных концов, так что вся местность на километры стояла в непрерывном огне. Ничего не оставил немцам; только пепелище.

Книгу генерала Лайминга «О причинах падения крепостей» Авраменко прочитал с карандашом в руке так же, как читал Иссерсона и Триандафиллова[18], много умного и правильного написал в своей единственной книге генерал, почти тридцать лет назад предавший Брестскую крепость и город Брест огню.

Теперь он летел туда, где неизбежная и долгожданная война вступала в свои права огнём артиллерии, сброшенными с самолётов бомбами и прорывом танков; в кабине самолёта был он бодр и чёток в мыслях и первейшей задачей сейчас считал вывод войск из крепости, где они могли попасть в смертельную ловушку.

Огромный столб дыма от взорвавшегося снарядного склада восходил в небо; правее были видны два аэростата. Курносов ничего не знал про аэростаты, а полковник за его спиной знал, что немцы подняли их, чтобы наблюдатели корректировали огонь.

Теперь они молча смотрели на восходившие в небо тяжёлые клубы дыма, в которых медленно шевелилось багровое пламя.

Некоторое время они летели над лесами. Верхушки деревьев покачивались, отчего казалось, что по поверхности леса бежит волна. Был ясный солнечный день, белые стрелки на чёрном циферблате часов на приборной панели перед Курносовым показывали половину первого. До Именинского аэродрома лететь ещё двадцать минут. И снова привычная работа руки на ручке и ног на педалях вместе с ровным гулом мотора давали ему ощущение прочности жизни и уверенности в своих силах.

Лес оборвался, залитые солнцем зелёные поля открылись во все стороны. Курносов и прежде летал здесь, знал маршрут Минск – Именины, знал это место, где всегда вдруг распахивался огромный простор с видными вдалеке деревнями и маленькими фигурками коров, пасшихся на полях. Но сейчас коров в полях не было, а всё огромное залитое солнечным светом пространство от края до края было заполнено медленным ползучим движением сотен танков и грузовиков. Все они неуклонно двигались по ленте шоссе и вьющимся в полях просёлкам на восток. «Немцы!»

Внизу, на обочине шоссе, офицер в сером показал рукой вверх. Солдаты вокруг него закинули головы, двое или трое приложили ладони к глазам. Танкисты, стоявшие в башнях, тоже поворачивались и смотрели вверх, а мотоцикл, успевший обогнать колонну, остановился впереди неё. Сидевший в коляске солдат выпрыгнул на землю и, широко расставив ноги, поднял ствол автомата к небу. Сухой частый звук стрельбы рассыпался по шоссе, стреляли с обочины, стреляли из кузова грузовика, стреляли даже с заднего сиденья открытого легкового автомобиля, на переднем сиденье которого рядом с шофёром в пилотке сидел офицер в фуражке с высокой тульей.

В этот же момент, ни секунды не думая, с мгновенным инстинктом прирождённого лётчика Курносов взял ручку на себя, уводя самолёт вверх, и в то же время боковым зрением увидел, как вскипает сразу во многих местах пробитая пулями обшивка крыльев. Сзади, за его спиной, звучали короткие щелчки; это делегат командующего округом полковник Авраменко, перевешиваясь через борт кабины и вытягивая руку, стрелял по колонне из пистолета. Самолёт бросило вправо, Курносов парировал крен педалями и ещё сильнее взял ручку на себя; стосильный мотор ревел на высоких оборотах и тащил вверх биплан с пробитыми крыльями. Сухая дробь стрельбы стала тише, потом исчезла. Курносов выровнял самолёт и прислушался к двигателю. Спотыкающиеся хлопки и сухой кашель… Двигатель замолк. Винт встал.

«Ядрёна коломашка», – с досадой, но спокойно сказал Курносов.

Он слышал теперь только ровное гудение ветра. На секунду в памяти ожило воспоминание полёта на планере, там так же гудел ветер… Он быстро взглянул на приборы, стрелка давления масла, подрагивая, уходила к нулю. Одним взглядом считал показания с других циферблатов – скорость, высота… Осторожным движением Курносов чуть развернул потерявший тягу самолёт, возвращая его на правильный курс, и с плавным снижением – скорость 90, обороты 450 – пошёл к Именинскому аэродрому.

В шестнадцать лет, окончив школу, невысоким пареньком в кепке, пиджаке и широких брюках, Курносов устроился учеником слесаря на тридцать девятый авиационный завод на Ходынском поле. Это и была отправная точка его пути в небо, пути, который он прочертил себе с детства и по которому шёл неукоснительно; пути, который привёл его в кабину У–2, в воскресенье 22 июня в сияющем свете солнца летевшего на запад. На заводе, в цехах, он видел, как из разрозненных частей возникает самолёт, видел серебристый фюзеляж, раскрытый, пустой, видел, как в него устанавливают новенький мотор с расположенными по кругу цилиндрами, видел в ещё лишённых обшивки крыльях лонжероны и нервюры, а потом, стоя в цеху на крыле, перевешивался через борт и долго смотрел в кабину, на торчащую из пола ручку и на круглые отверстия в чёрной вертикальной доске, куда скоро установят приборы. А потом – потом видел стоящий на аэродроме с поднятым вверх носом маленький, решительный, исполненный дерзкой красоты И–16 с яркими красными звёздами на крыльях, с белыми лопастями винта, с чёрными упругими колёсами шасси.

Тут, на аэродроме, он снова увидел лётчика Благина. Он помнил о нём, не забывал. Благин теперь был лётчиком-испытателем ЦАГИ, часто приезжал на аэродром. В длинном кожаном пальто с широким поясом, в мягкой фетровой шляпе, он вылезал из машины и, смеясь, пожимал руки техникам и инженерам. И Курносов, глядя на него из-за спин других людей, видел и чувствовал в нём ту свободу и ту энергию, которые, как он считал, присущи всем лётчикам.

Лётчики в глазах семнадцатилетнего ученика слесаря и планериста Саши Курносова были особыми людьми, особого склада характера; сильными, неутомимыми, зорко смотрящими вперёд из кабин своих мощных и стремительных машин. Таким и был Благин, когда появлялся у готовящегося к полёту нового самолёта в кожаной куртке с карманами, в кожаном шлеме, с поднятыми на макушку американскими лётчицкими очками; перед взлётом он долго сидел в кабине, осматривая приборы и органы управления и о чём-то говоря со стоящим у крыла техником. А потом взлетал. Курносов, стоя вдали, у забора, отделявшего завод от аэродрома, видел, как начинал вращаться винт, слышал нарастающий звук мотора, видел, как самолёт трогался с места и