Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

он же за себя и за других людей в ответе. Тут нюни сильно не распустишь. А что, мы с тобой чем хуже? Наоборот, Маша, мы – лучше, мы сильнее должны быть и показывать им, что сильнее, чтоб спокойнее им было. Давай еще подолью, слушай, я же в свекрови твои не собираюсь, чего меня стесняться, да и свекровь свою будущую не стесняйся – тоже мне шишка нашлась, свекровь! Как мышь под веником пусть у тебя сидит за то, что ты о сыне ее заботиться будешь, а ты будешь, я же вижу. Да знаю я, что Слава сирота, так, рассуждаю, ты на старуху пьяную не смотри. Пей давай. И ночевать у меня оставайтесь, нечего вам переться по слякоти этой – вон хоромы какие, оставайтесь, и все тут!»

А за окнами правда зарядил дождь, почти ливень, и черный вечер и пузырящиеся водой дороги не звали к себе совсем: Маша с Егоркой остались, чему Егорка очень обрадовался и спросил, а можно ли тогда уж, раз такой праздник, растопить камин и посмотреть на огонь.

– Да, – задумчиво ответила Вилена Тимофеевна, – а ведь он когда-то работал…

– Егорка, – вступилась Маша, – может, это неудобно! Так наглеть в гостях!..

– Ничего-ничего! Как говорит мой Миша – неудобно спать на потолке. А наглеть в гостях – это вполне естественно! Ну не в пустыне же мы, в конце концов! Вызовем пожарных, если что пойдет не так!

Дрова (немного, но достаточно для эстетических целей) нашлись в кладовке, для чего пришлось выпотрошить ее всю, до дна, и пока Вилена Тимофеевна вспоминала, как там и что работает в этом камине, Егорка старательно помогал маме складывать вещи обратно.

Сначала что-то пошло не так и комната начала наполняться сизым дымом, и Мишина мама сообразила, что надо же было сначала газету поджечь и тягу проверить, но чего уж теперь. Егорку выгнали в самую дальнюю комнату (чтоб не затоптали пожарные), открыли там ему форточку и усадили рассматривать картинки в справочнике по ядерной физике реакторов (эта комната была Мишиной). Но потом (то ли от того, что дымоход прочистился, то ли от манипуляций с задвижками) все заработало как надо – огонь весело трещал в топке, а дым со свистом улетал в трубу. Женщины подтащили к камину два огромных кресла, вызволили Егорку из плена ядерной физики и, наварив какао, уселись у камина.

– Нет, это не дело! – сразу же встрепенулась Вилена Тимофеевна. – Вас надо переодеть по-домашнему!

И убежала искать подходящие вещи. Пока переодевались – Маша в старый, но почти новый халат Мишиной мамы («Я пополнела после первых родов и почти не носила его»), а Егорка в тельняшку Миши, пока смеялись друг над другом и рассаживались обратно (Маша и Вилена Тимофеевна на кресла, а Егорка на толстую шкуру «наверное, медведя» у камина), какао совсем остыло, но дела до этого не было никому: в темной квартире так уютно плясали отсветы языков пламени и так успокаивающе трещали дрова, что было и без того хорошо. Долго сидели молча и думали каждый о своем, только Егорка периодически прерывал молчание вопросами: «Мама, а почему дрова трещат?»; «Мама, а почему дым уходит вверх?»; «Мама, а в камине можно готовить еду?»; «Мама, а раньше так и готовили еду?»; «Правда? А торты они как жарили?», и только когда дрова уже почти догорели и стал слышен дождь за окном, Вилена Тимофеевна наклонилась к Маше и тихонько сказала:

– Видишь, Маша, и с этим можно жить. И с этим можно смеяться. Не отчаивайся – все как-то разрешается, и это тоже разрешится. Жизнь-то продолжается, будь она неладна!

* * *

В автономку уходили в полной темноте. Сильно морозило, и вода дымила густым белым паром. Командир висел на мостике и следил за клубами этого пара, лизавшими борт, – узкость проходил старпом. Белое густое облако, укрывшее воду, жило своей жизнью, и лодка, как виделось командиру, была в этом симбиозе воды и тумана лишним, инородным организмом, суть которого сводилась к одному: нарушать равновесие. А люди так и вообще были здесь инопланетянами. «Вот интересно, – думал командир, – если опустить руку в этот туман, утянет там тебя вниз кто или нет? Или просто руку откусит?» Но вслух сказал:

– А лисички взяли спички, к морю синему пошли…

– Что, тащ командир? – Старпом в первый раз проходил узкость самостоятельно и несколько волновался.

– Хорошо идешь, говорю! – Командир пускать в свои мечты не хотел никого, в мечтах ему уютнее было одному. – Давай, главное, не волнуйся!

Не волновался почти никто. Наоборот, даже были рады, что береговая суета на время отступила и теперь можно было просто… нет, не отдыхать, но делать то, что тебе нравится, к чему ты привык и от чего устаешь много меньше, чем от бесконечных проверок, быта и всего остального, что обычные люди называют жизнью. Жизнь экипажа не вошла еще в привычное и ожидаемое русло долгого похода, и те, кто шел впервые, еще куда-то пытались бежать, что-то делать и не могли сидеть на месте от ожидания чего-то такого, чего ни у кого больше не бывает и чем потом можно будет гордиться и рассказывать детям и внукам. А Слава грустил.

Автономка, особенно если она не первая, протекает всегда одинаково (за исключением незначительных нюансов) и времени погрустить предоставляет с избытком. Сутки твои расписаны фактически по минутам, но в голову к тебе все равно никто не заглядывает – и грусти себе на здоровье, когда хочешь: хоть на обеде, хоть на вахте. Или вместо сна. А если сильно хочешь, то во время занятий и уходом за матчастью тоже не возбраняется. И Слава грустил, хотя ему было легче, чем Маше. И вовсе не оттого, что был он мужчиной, а потому что обстановка вокруг него не менялась никак вообще: одни и те же люди, одни и те же слова, одна и та же погода, одни и те же маршруты, одни и те же действия. Только давление и меняется. И то от сих до сих и примерно в одно и то же время суток. То есть ждать тебе абсолютно нечего и никакой случай не нарисует тебе Машу вот за тем вот углом или вот в этом вот месте. Чуда Славе было ждать неоткуда. Болели бы зубы, так и то было бы веселей. Да хоть бы уж и авария какая – все было бы живее. Но ничего необычного не случилось, за исключением пары банальных пожаров. Однако пожары Слава видел и участвовал в их ликвидации