Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

тебе не удаётся уловить. Кажется, от Яна чего-то ждут или в чём-то убеждают, но как-то снизу вверх, не наставительно. Если бы потребовалось объяснить, почему мне так кажется, я бы не смогла: это не в словах, даже не в интонациях, а в какой-то общей окантовке, рельефе беседы.

Впрочем, ведёт, как всегда, Ян. Подомашневший, сыновий, он всё равно на всех банкует темами, обрубая те ветки беседы, которые ему не подходят.

Леся пишет: «Может, я передам его тебе? Приду некрасивая и буду тупить, а ты наоборот». Её развлекательный мальчик уже отжил своё, но совсем не даёт поводов расстаться. Моего Яна Леся всерьёз не воспринимает.

– В кино тебя так и не берут? – грустно ковыряясь вилкой в рыбе, спрашивает малиновый подросточек Таня. Ян бросает на неё такой взгляд, что она ещё минут пять не поднимает глаз от тарелки.

– Милый, как у тебя с работой? – переводит на человеческий Надежда, таким тоном, будто не слышала выпад Тани, а только что сама придумала этот вопрос.

– Всё в порядке. А вот Катя в этом году стала работать в школе, у неё третий класс.

– Правда, и как вам в школе? – Надежда очень, очень хорошо изображает интерес, но мне кажется, что она бы предпочла говорить сейчас всё-таки не обо мне.

– Довольно… – Поправляю на коленях красивую бирюзовую салфетку, подбирая правильные слова. Я такие салфетки тканевые первый раз вижу не в кино – пришлось подглядывать, как остальные их используют. – Довольно неожиданно.

Игорь с интересом поднимает брови, подталкивая меня к развёрнутому ответу.

– Мне казалось, что я иду работать с детьми, а выяснилось, что с бумажками. То есть сейчас ещё ничего, на продлёнке не столько формальностей, но вот когда я стану учителем… А ещё оказалось, что у детей есть родители!

Смотрю на Яна: такие шутки тут подходят? Ян улыбается: я его дитя, танцующее на утреннике в костюме снежинки. Игорь спрашивает:

– Родители не делают уроки?

– О-о-о, это отдельная песня: родители и уроки! Я в принципе не ожидала, что родителям отведено столько места в жизни школы, что им настолько до всего есть дело! Кажется, в некоторые дни я с родителями общаюсь больше, чем с детьми! И у них как будто жучки стоят в классе! – Чувствую, что моя речь уже эмоциональнее, чем следовало бы: они тут всё-таки тоже родители школьницы. Но Яну, я вижу, нравится, что и как я говорю. – И уроки да, уроки – это нечто. Мне кажется, мы в третьем классе писали две строчки в прописи и решали три примера. А у них столько уроков, что я боюсь представить, как там в старших классах живётся, как они успевают что-то кроме учёбы. Я вроде как тут на стороне школы, но, по-моему, это наша ответственность, а не родительская – с детьми уроками заниматься.

Танюша понимающе кивает. Надежда, поправляя кольца на пальцах и внимательно их разглядывая, говорит:

– Мама Яна работала учительницей. Несколько лет.

– Ты хочешь, чтобы я уехал? – отзывается Ян, и я знаю этот тон, от которого хочется исчезнуть.

Значит, вот настолько нельзя сюда заходить.

– Извини, – говорит Надежда, тихо, почти в себя.

Ян выдерживает паузу. Закрепили, поехали дальше:

– Я вообще считаю, что школа – корень всех зол. Кам, ты слышала что-то про Стэнфордский тюремный эксперимент? – Ян откидывается на спинку стула и смотрит на меня уже весело, игриво.

Я качаю головой, и он продолжает:

– Американский психолог Филип Зимбардо. Семьдесят какой-то год. В подвалах Стэнфордского университета воспроизвел тюрьму. Игорь, ты тоже не слышал?

– Слышал, но очень хотел бы узнать, какие выводы ты из этого делаешь, – отвечает Игорь, и мне чудится нотка иронии в его словах.

Ян поворачивается обратно ко мне как к главному ученику:

– Двадцать пять студентов стали добровольцами за десятку в день. Все психически абсолютно здоровые, все проходили тестирование на входе. Их разделили на надзирателей и подчиненных, в случайном порядке. Эксперимент продлился всего пять дней, потому что надзиратели озверели, издевались над заключенными, проявляли восхитительный садизм, вышедший наружу всего за несколько дней в этой воображаемой тюрьме. – Ян хищно облизывается, переливается перламутром от удовольствия, он сейчас на сцене. В эти моменты я особенно люблю его, а он особенно ненавидит всех. – Были ещё эксперименты Милгрэма. Там испытуемым надо было нажимать на кнопку, чтобы бить током человека за стеклом за неправильные ответы на вопросы. Сила тока постепенно увеличивалась, и те, кто нажимал кнопку, видели, что подставному человеку – он был актёром, правда – очень больно. Но рядом стоял экспериментатор и требовал продолжать. И они продолжали. Они доходили до смертельно опасных значений, били током человека за стеклом, пока он не терял сознание. Какой-то поразительный процент испытуемых. И ещё больше этот процент становился, если экспериментатор был в белом халате. Они практически убивали человека за неправильные ответы просто потому, что так велел человек в форме. Вот это то же самое, чем занимается школа. – И без промедления, другим, звонким, летним голосом: – Никто не будет?

Ян забирает последний стейк, а я оцениваю ситуацию. Дядя Игорь смотрит на него грустно, Надежда отрешённо что-то жуёт, а Танюша выглядит так, как будто впервые за вечер речь зашла о чём-то интересном.

– Примерно в те же годы – может, на пару лет попозже – Мишель Фуко опубликовал работу «Надзирать и наказывать». Там в большей степени про рождение тюрьмы, но есть занятные мысли о том, что тюрьма, армия и школа обладают целым рядом весьма схожих характеристик, делающих их довольно синонимичными институтами. Строгая иерархия, – Ян будто раздаёт нам по очереди роли, делая выразительные паузы на месте запятых и адресуя по одному слову каждому из нас лично, – ритуалы подчинения, жёсткое расписание, униформа. Поразительно, правда?

Он не выдерживает давно уже распирающей его энергии и встаёт, театрально задвигая за собой стул, чтобы в полную мощь отыграть свой спектакль.

– С самого нежного возраста мы учим детей вот в этой ненормальной, нездоровой, несправедливой системе, где твой статус в иерархии определяет твои права, твою значимость, полностью определяет тебя как человека. Где учитель прав всегда, просто потому, что он учитель. Выращиваем ребёнка, которого каждый день учат бояться, подчиняться, выслуживаться перед тем, кто наделён статусом, вне зависимости от того, насколько он хороший человек. От подвалов Стэнфорда до любой классной комнаты мы видим подтверждение одного и того же: просто поразительно, как меняются люди, когда присутствует оправдывающая их поступки идеология, поддерживаемая государством и обществом.

Ян бросает на стол бирюзовую салфетку и отходит – наверняка не куда-то, а