Тот Город - Ольга Михайловна Кромер

class="p1">До зимовья мы добрались в полной темноте. Я сбросил лыжи, ввалился в избушку, в которой Корнеев уже затопил буржуйку, рухнул на пол и четверть часа просто лежал так, пока мне не сделалось нестерпимо жарко и не пришлось сесть и стащить куртку. Корнеев что-то мешал в котелке, время от времени на меня поглядывая. Посидев немного, я встал, разделся, надел сухую рубашку, спросил:

— Сколько мы сегодня прошли, Корнеев?

— С три чемкэста будет.

— Двадцать километров? — ахнул я.

Корнеев не ответил, наложил две громадные миски пшённой каши, бросил в них по тоненькой полоске сала и поманил меня к столу.

Ели, как всегда, молча. После еды Корнеев вытянулся на нарах и сказал:

— Лыжню трудно спрятать. Летом проще ходить. Гнуса только много. Летом можно и сорок отмахать. А ещё лучше — по речке.

Судя по всему, он опять был в разговорчивом настроении, и я решился задать вопрос, над которым думал весь день:

— Корнеев, а как же вы к ним ходите, в Тот Город? Вас же по лыжне очень просто выследить.

— Потому и не ходим зимой, — усмехнулся он. — Это с тобой я кренделя выделываю да снега жду.

— Ну хорошо, положим, вы зимой не ходите. А они сами? Они же живут там, у них хозяйство, невозможно не наследить.

— Не знаю, — медленно сказал он. — Не был я там. Рядом был, рядом чисто было.

— А как это всё будет, Корнеев? — задал я свой главный вопрос. — Ну придём мы туда, на условленное место, выйдет их человек нас встречать, и что?

— Открытку ему покажешь. Про бабу эту расскажешь. Ежели поверят — пустят тебя. Не поверят — обратно пойдём.

— Почему вы им помогаете, Корнеев? — спросил я после паузы.

— Хорошим людям грех не помочь.

— Но почему именно вы? Почему из всей деревни они выбрали вас?

Он ответил не сразу, сел на нарах, потянулся, стащил свой толстенный свитер, аккуратно свернул его, положил в изголовье, снова лёг и сказал медленно и как-то неуверенно:

— На отшибе мы, на самой околице. И неболтливые, из баб только мать, а она любого мужика перемолчит, сам видел.

— На отшибе ещё три дома стоят, — возразил я. — И семья у вас побольше была, когда всё началось. Чего-то ты темнишь, Корнеев.

Конечно, я рисковал. Он мог осадить меня, мог просто разозлиться и замолчать. Но он ответил, после долгого молчания и неохотно:

— Неместные мы, батюры[31], дед сюда от раскулачивания сбежал. Доносить не пойдём мы, человека за мешок муки продавать.

— Разве были такие?

— Полдеревни такие, — усмехнулся он. — Людям есть надо, детишек кормить.

— А вы? У деда твоего тоже дети были.

— Деда моего дети такого хлеба не стали бы есть.

Он сказал это негромко и даже не слишком выразительно, без осуждения, без презрения, но мне вдруг стало совершенно ясно, почему из всей деревни выбрали именно его деда.

— А мать твоя из местных?

— Мать моя и есть дедова дочка. А отец — соседа сын. Отцову семью раскулачивать пришли, а он к соседу убёг, к деду моему. Дед мой отчаянный был, долго не думал, что мог — взял, что не мог — бросил, да сюда сбежал.

— И не нашли его?

— Что здесь искать? Отсюда ссылать некуда.

— Вас тоже могли раскулачить?

— Шестьсот оленей стадо у деда было.

Шестьсот оленей. Если олень — это как автомобиль, то дед Корнеева был очень богатым человеком.

— А кто такие батюры, Корнеев?

— Из Кудымкара пришли, — буркнул он. — Всё, кончай языком чесать, завтра опять затемно выйдем.

Он закрыл глаза и отвернулся к стене. Я достал из рюкзака туристскую карту Коми, нашёл Кудымкар. Намного южнее и западнее. Картина постепенно складывалась у меня в голове, и чем чётче она становилась, тем тревожнее мне делалось, тем яснее я понимал, что взялся за дело, которое может оказаться мне совсем не по силам.

Глава четвёртая

Арест

1

В конце января, поздно вечером, когда Ося сидела на диване в старой Яникиной рубашке, от которой всё ещё немного пахло Яником и которую она надевала только тогда, когда становилось совсем невмоготу, в дверь постучали. Ося сняла рубашку, набросила платок, открыла дверь, готовая ко всему. За дверью стоял Коля Аржанов.

— Что ж ты, Ярмошевская, даже войти не приглашаешь, — сказал он, неловко усмехаясь, и Ося посторонилась, пропуская его в комнату.

— Чаем напоила бы, что ли, — попросил он, сев к столу. — Я и гостинец принёс.

Ося поправила занавеску между спальной и жилой половиной, взяла чайник, отправилась на кухню. Когда вернулась, Коля стоял у книжной полки, разглядывал книги. На столе на бумажке лежали три конфеты «Мишка косолапый».

— Книжки у тебя больно заумные, — сказал Коля, не оборачиваясь. — Ни к чему это. Не надо выделяться.

— Я не выделяюсь, — ответила Ося, ставя чайник на стол. — Я читаю то, что мне интересно.

Он взял в руки увесистый том грабарёвской истории живописи[32], полистал, сказал:

— Прошлым живёшь, Ярмошевская. А жить надо будущим. Вперёд надо смотреть.

Ося не ответила. Он поставил книгу на полку, присел к столу. Она налила чай, положила конфеты на блюдечко — материн сервиз с сахарницей и вазой для конфет давно был продан.

— Работаешь в артели, в комсомол так и не вступила, общественной жизнью не живёшь, — сказал Аржанов. — Пора тебе пересмотреть своё поведение.

Ося опять промолчала. До встречи с Яником оставалось пятьдесят девять месяцев, их надо было как-то прожить.

— Я тебе который раз говорю, Ярмошевская, иди к нам на Путиловский. У нас многотиражка заводская, художники нужны. А ежели ты чего боишься, я могу тебе пропуск устроить, походишь по цехам, посмотришь, какие отличные ребята у нас работают.

— Я подумаю, — чтобы отделаться от него, пообещала Ося.

— Подумаю, подумаю, — передразнил он. — Нечего тут думать, Ярмошевская. Времена нынче суровые, работать надо, а не думать. А то, сама знаешь…

Ося не ответила, он глянул быстро, искоса, и ей вдруг сделалось его жалко. Он был болен той же самой болезнью и так же, как она, не хотел вылечиваться. Или не мог.

— Я вам очень благодарна, Коля, за помощь и за сочувствие, — сказала она. — Но я не могу и не хочу себя переделывать. Я никогда не стану одной из ваших отличных ребят.

— Почему? — медленно спросил он.

— Не получится. Вот вы сказали, что я выделяюсь. А я не выделяюсь, я просто другая. Мне другое интересно, меня другое радует…

— Хочешь сказать, я тебе не пара, — всё так же медленно произнёс