Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная

знает, что она не королева красоты, и поэтому подаёт себя как королеву соблазнения. И юноши клюют. Маша учится легко, хотя живёт в коммуналке с мамой и отчимом, спит на походной койке за ширмой. Но она словно не замечает бытовых неудобств и бедности и сама шьёт платья и вяжет свитера, выискивая фасоны в модных журналах.

Поздняя осень. На смену вальяжному октябрю заступает колючий ноябрь, берёт ключи, расписывается в ведомости… А за ноябрём маячит наша первая сессия. Первое серьёзное испытание. Мы обсуждаем преподов. Профессорша, читающая нейрофизиологию, — мегера с истерическим неврозом, а патолог с нездоровым румянцем и в непроницаемых очках — упырь, пьющий кровь юных девственниц. Нам страшновато, но и весело, потому что мы есть друг у друга.

Сейчас не верится, что пять подружек не имели друг о друге понятия ещё полгода назад. С тех пор мы уже столько пережили вместе. Торчали в приёмной комиссии, болтались под дверью в ожидании экзамена, топтались с другими абитуриентами у стенда с вывешенными списками. Нам хотелось, чтобы мы все поступили и нас записали в одну группу. Так и вышло.

Лекции у первокурсников проходят во вторую смену. Обычно мы начинаем учиться в два часа дня, а заканчиваем в девять вечера. Режим удобный, времени хватает на всё.

После занятий долго собираемся, прихорашиваемся. Вытряхиваем из столешницы огрызки яблок, обёртки от шоколада, куски недоеденного бублика. Мы всегда забираем с собой свой мусор. Переговариваемся, обсуждаем лектора. Пудрим носы, красим губы. Машина ярко-красная губная помада переходит из рук в руки.

— Лусия, тебе не идёт этот цвет, ты на вампиршу похожа, — говорит Маша, отбирая помаду у Люси.

— Возьми мою цикламеновую, — предлагает Ангелина, протягивая тюбик. — И вообще, оставь себе.

— Ух ты, импортная… А откуда она?

— Сестра привезла, — коротко отвечает Ангелина.

И низко повязывает платок. Ярко-синие глаза с изогнутыми ресницами смотрят из-под платка вызывающе.

Аудитория — огромный зал с высокими сводами. Нам повезло, потому что у первого потока аудитория хоть и вместительная, но получердачная, с каким-то скошенным потолком. Тем, кто сидит на задних рядах, приходится пригибаться, чтобы пройти на свои места. А Люся и Софа страдают клаустрофобией — как бы они там занимались?

Мы задвигаем скамейки, собираем бумажки с пола. Это наша добровольная санитарная повинность. Однокурсники мусорят, и с этим ничего не поделаешь. Мы, петербурженки, любим и оберегаем свой город и вуз. Покидая аудиторию, гасим свет, заботливо притворяем тяжёлую дверь.

Здание факультета — старинное, с колоннами и лепниной на потолке. В холле на стене какой-то свинтус расковырял штукатурку, образовав безобразную, кривую свежую надпись: «Институт деревенских дурочек». Качаем головами, огорчённые варварством. Хлопает дверь с тугой пружиной, выпуская нас на улицу.

В лицо ударяет ветер.

Натягиваем капюшоны на уши. Люся ходит с непокрытой головой; она поднимает повыше шарф, пряча уши. Мы идём к метро «Горьковская», туда, где памятник «Стерегущему», где ярко светятся ларьки и продают шоколад, пирожки, растворимый кофе. Запахи пищи кружат голову, и от голода нас подташнивает. Маша прерывисто вздыхает, глотает слюну: ей-то не светит скорый ужин. У подземного перехода наши дороги расходятся.

— Пока, пока! — Любаша посылает воздушные поцелуи. — У меня дежурство в десять.

— У меня начало тоже в десять, — устало произносит Маша.

В её руках — шуршащий мешок, из которого торчит яркая ткань.

— Ты завтра-то придёшь? — спрашиваем мы.

— Да, но опоздаю к первой паре, — отвечает Маша.

— А меня вообще не будет, — говорит Люся. — Так что до послезавтра.

Мы целуемся, измазав друг друга в помаде. Потом Маша берёт Любашу под руку, и они удаляются в сторону автобусной остановки. А мы бредём к метро.

— Скорей, девочки, а то аптеку закроют, — торопит Софа.

Нам по пути до Гостиного двора. Там Ангелина выходит, а Софа пересаживается, она едет на Васильевский остров. Люся одна остаётся в вагоне. Ей предстоит долго и уныло тащиться в свой спальный район.

Все мы, конечно, трудимся. На стипендию не проживёшь.

Любаша работает «ночным директором» в коммерческой фирме. На обшарпанной двери висит бумажка с аббревиатурой «АДС». Можно замазать последнюю букву, и получится «АД». Любаша ночует в офисе на продавленном диване. На тумбочке стоит старенький магнитофон генерального директора, немца, — можно слушать хиты «Европы Плюс»[1]. Любаша включает музыку. Лезет в холодильник, находит остатки макарон, открывает тушёнку. Пока еда греется в микроволновке, расстилает постель. Здесь и телевизор есть — старенький, чёрно-белый, с пляшущей полосой посреди экрана, зато можно смотреть сериал про Ракель. На экране висит приклеенная скотчем бумажка с текстом, написанным рукой заместителя немца: «Уважаемый господин «ночной директор»! Чем меньше мусора в корзине, тем больше ты похож на господина». Любаша читает, морщится, вспомнив про обязанность. Берёт ведро с мусором, накинув пальто, идёт на улицу к помойному баку. Потом вытирает пыль и моет пол. Ещё не хватало, чтобы из её зарплаты опять высчитали за мусор и грязь в офисе.

Маша влетает в клуб, проскальзывает в гримёрку. В зале играет музыка, там накурено и шумно. Маша переодевается, путаясь в юбках. Поправляет волосы, придирчиво смотрит в зеркало, хмыкает: «Ну и ладно! Всё равно хороша!» Три раза в неделю в клубе она зажигает публику: извивается у шеста, задирает точёную ножку, крутит бёдрами, словно пытаясь удержать на них невидимый хула-хуп. Одобрительные возгласы посетителей подтверждают, что Маша — настоящая актриса. Ещё бы платили достойно!

Одной такой работы недостаточно самостоятельной женщине. Поэтому по утрам Маша стрижёт и делает причёски на дому. Этому её научила тётя-парикмахер. Маша многогранная, умелая, яркая девушка, пусть и не с прекраснейшим лицом. Почти идеал.

Люся трудится нянечкой в детской психиатрической больнице. Туда её устроил однокурсник Томас, работающий в этом же заведении воспитателем. У Томаса жёсткие курчавые волосы и квадратная челюсть. Люсина мама считает, что Томас похож на неандертальца. А Люсин папа, то есть отчим, вечно делает вид, что забыл его имя. Он говорит, поддразнивая дочь: «Опять твой Арнольд звонил…»

Люся влюблена в Томаса. Это из-за него она согласилась на бесперспективную и малооплачиваемую работу. О её любви к Томасу знают все, но ей нисколько не стыдно. Догадывается о Люсиных чувствах и сам Томас. Он пользуется этим: может попросить написать ему лекции под копирку или сделать за него реферат. Подруги против эксплуатации человека человеком, говорят: «Не смей унижаться!» — и прочие бесполезные слова. А Люся рада угодить Томасу всем, чем сможет. Мечта Люси — брать круглосуточные дежурства, а не только дневные, чтобы и ночами быть рядом с Томасом. Но пока об