Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

их и внимательно (но Маша не замечала) следил за каждым ее жестом, каждым движением и каждым словом. По вечерам они обычно играли в лото или в домино, а однажды Петрович принес колоду карт, но Маша замахала на него руками и категорически запретила.

– А чего такого-то, – не понял Петрович, – я обычную колоду принес, без всяких мамзелей.

– Да ты что! Узнают еще в садике!

– А откуда они узнают, если мы им не скажем? Правильно, Егорка?

– Да, Петрович, еще и врать моего сына научи!

– И не тому еще научу, не боись, Машутка!

Когда пришел Миша, они как раз собирались сыграть партию в лото.

– Миша? – удивилась Маша, открыв дверь.

– Помните? Это хорошо, можно заново не представляться!

– Миша! – Егорка явно обрадовался его приходу, он рассказывал маме, что никто с ним не разговаривал как со взрослым, кроме Славы и Миши, и Маша сейчас это вспомнила. И вспомнила про Славу, хотя и не забывала совсем, но старалась не думать, и почувствовала, как в глазах опять щиплет.

– Я ненадолго, вы не расстраивайтесь, Маша. Егорка, держи, тут тебе мама передала кое-что.

– Ух ты! Глобус! Настоящий! Старинный!

– Ага. Говорит, что тебе он понравился, когда ты в гостях у нас бывал. Вот тут тебе еще напекла она всякого, ну и конфеты какие-то.

Эти воспоминания, как она ходила к Мишиной маме, когда ждала Славу, снова нахлынули и потащили назад, в ту депрессию, из которой она еще не выбралась, но уже смогла хотя бы выглядывать наружу.

– Спасибо, Миша. – Даже ей самой ее тон показался чересчур сухим. – Вы что-то хотели еще?

– Маша, как тебе не совестно! – вступился Петрович. – Хоть пройти пригласи человека!

– Ничего-ничего! Я на минутку буквально! Маша, мы хотим пригласить вас с Егоркой завтра покататься по Неве.

– Вы с мамой?

– Нет, – и Миша засмеялся, – мы с экипажем нашим. У нас завтра день экипажа, и мы собираемся, кто может, и меня попросили вас тоже привести. Славу вспоминать будем, говорить о нем. Вам, я думаю, нужно быть.

Маша запаниковала до слабости в ногах.

– Это нужно, Маша, – продолжил Миша. – И нам нужно, и вам. И ему было бы нужно, понимаете?

– Я горячо поддерживаю выступающего! – высказал Петрович свое мнение.

– Мам, ну пожалуйста, ну давай пойдем!

Эта просьба Егорки все и решила. Подумав, Маша осознала, что он истосковался по какому-то веселью, каким-то приключениям – и по мужской компании, в конце концов.

– Хорошо, если это удобно, то конечно, – согласилась Маша.

– Вот и чудесно! Петрович, ты, может, тоже с нами?

– Не-не-не-не-не! Я с сорок пятого года к воде глубже ванны не подхожу! Наплавался вдоволь, спасибо уж!

– Как знаешь. Ну так я зайду завтра за вами в десять. До свидания.

Миша раскланялся и, пожав руки Егорке и Петровичу, ушел.

– У него одеколон такой же, как у Славы, – зачем-то вслух сказала Маша.

– Да больно удивительно, ага. Целых три сорта в магазине! – съязвил Петрович.

* * *

Готовиться к мероприятию Маша стала только наутро: пообещав вчера быть, совсем забыла об этом (как и обо всем остальном забывала в последнее время), и только когда Егорка разбудил ее в восемь, уже одетый и даже в кепке, спохватилась, что надо бы как-то подготовиться. Миша (в парадной форме) пришел сильно заранее, стрелка едва за девять часов перешагнула. Маша попросила их всех посидеть в комнате у Петровича, не мешаться у нее под ногами, и пока собиралась, слышала, как они там что-то оживленно обсуждают и даже над чем-то смеются. И Егорка смеялся тоже, что было ей особенно приятно: его смеха, такого задорного и звонкого, она не слышала уже давно и только сейчас поняла это, а поняв – осознала, как же сильно ей этого не хватало.

На причале их уже ждали, и Маша, не знавшая, сколько это – экипаж, удивилась тому, как их много, а потом оказалось, что набралось их здесь едва половина: приехать смогли не все и только из ближайших к Ленинграду мест да из Белоруссии и с Украины – остальные либо не успевали, либо не ехали вовсе. Большинство было с женами и детьми, и Егорка сразу убежал знакомиться. Маша встревожилась было, но ее тут же успокоили – за детьми присмотрят старшие дети, и у них так заведено всегда и волноваться не следует.

Народу вокруг была тьма-тьмущая: лето, хорошая погода, и не только туристы, но и сами жители с удовольствием гуляли вдоль набережных, по проспектам, улицам и вообще везде, куда можно было дойти ногами. Их группа выделялась и в такой толпе: почти все мужчины были в парадной форме, многие с орденами и медалями, но удивляли даже не они (от них-то все, по умолчанию, ожидали организованности и порядка), а их семьи – жены и дети, которые тоже вели себя слаженно и без суеты, хотя ими никто не командовал. Только малыши, в возрасте Егорки или около того, шалили без оглядки, и старшие дети, приглядывая за порядком, были не очень довольны и подчеркнуто строги, явно тяготясь своими обязанностями воспитателей, но отнюдь не манкируя ими.

Зафрахтовали большой прогулочный катер, и Миша рассказал Маше их план: они выходят в залив, там пускают в плавание венок в память о погибших товарищах, а потом едут в Пушкин, на дачу к их старшему помощнику на торжественный стол из шашлыков и всякого остального.

– Миша, а вы ничего не говорили мне про дачу, – укорила его Маша.

– Боялся, что не поедете, – признался Миша. – Вину свою полностью признаю́ и сердечно раскаиваюсь в этом злодеянии!

С Машей все знакомились, но она почти никого не запоминала: лица, имена, сочувственные фразы и подбадривающие слова мелькали перед ней разноцветным калейдоскопом, то складываясь в стройные узоры, то вновь рассыпаясь. На катере ей нравилось, нравилось лететь на нем куда-то и подставлять лицо ветру и смотреть на Егорку, который был в восторге от того, что они идут (его быстро научили говорить «идут» вместо «плывут») в самое настоящее море. Восторга своего он по-детски непосредственно не скрывал, а делился им с окружающими, как самый настоящий мот и кутила, заражая всех вокруг восторгами от такого, казалось бы, не сверхъестественного события, да еще и окрашенного траурными тонами.

Выйдя в море, остановились. Налив себе по рюмке, стоя без головных уборов, выслушали речь старпома о погибших товарищах, о памяти, которую они должны теперь носить в своих сердцах всегда и жить не только за себя, но и за тех парней, и к каждому своему поступку, каким бы мелким и незначительным он ни казался, ставить мерку справедливости не только свою,