Двое в Барселоне - Анна Берсенева

с ним мне хорошо, он довольно чуткий и обо мне думает в постели, ему самому нравится делать так, чтобы мне было хорошо. Это эгоизм, конечно, но ведь я ничего не скрываю от него, и он не против».

Мысли набегали помимо ее воли, но она все-таки попыталась одернуть себя.

«Да что это я? – подумала Аля. – Замуж, в постели… Ну, предложил – мало ли что ляпнешь сгоряча! И предложил-то как-то обиняками. И почему он все-таки не женат до сих пор? Эти разговоры про то, что не встретил… Как-то слишком уж красиво!»

Но, уговаривая себя, Аля понимала, что так все и есть, как он сказал, и что завтра он повторит свое предложение, а жизнь ее до завтра не изменится, и все эти мысли при встрече с ним вернутся снова.

Глава 10

«Картошка» не давалась ей никак. После двух месяцев репетиций Аля решила, что эта сцена и не получится у нее никогда – а значит, она не будет играть Марину.

Она пыталась прочитать свое будущее по лицу Карталова – но, как всегда, безуспешно. Даже в минуты самого большого душевного расположения к ней он умел сохранять дистанцию, и тем более сохранял ее сейчас, когда Але так явно не давалась ее первая роль в Театре на Хитровке.

Карталов приглашал ее к себе в кабинет и объяснял – то терпеливо, то страстно. Аля была уверена, что правильно понимает его.

– Пойми, ведь этот монолог – бред наяву. – Он закуривал, тут же вспоминал, что курить ему нельзя, и гасил сигарету в пепельнице, чтобы через пять минут закурить новую. – Марина живет совсем в другой реальности, чем все, кто ее окружают. Она человек, способный создать собственную реальность, и она это делает. А наяву она может делать что угодно: курить, стирать, печь мерзлую картошку… «Мир ловил меня, да не поймал!» Приходилось тебе слышать эти слова? Аля, я не верю, будто ты не понимаешь, как это происходит!

Конечно, она понимала. Да она сама жила сейчас совсем в другой реальности, чем окружавшие ее люди. Жизнь за стенами театра казалась ей призрачной, несуществующей. А ведь в той жизни она ходила, говорила, принимала заказы у мыдлонов, отсчитывала сдачу и вытряхивала пепельницы…

Но одно дело – понимать, чувствовать, и совсем другое – показать свои чувства, сделать их понятными для зрителя. Этого она не умела, и чем дальше, тем больше отчаивалась научиться.

Прежде, играя в учебных спектаклях, Аля больше всего любила сценические репетиции. Это было самое большое, самое неназываемое счастье, которое она знала в жизни: выйти на сцену, увидеть множество глаз в зале, в которые боишься и хочешь смотреть… Она чувствовала каждый сантиметр сценического пространства, она сама сливалась с ним, и двигаться в нем ей было легче, чем рыбе в воде.

Теперь же она с тоской вспоминала, как легко ей было во время репетиций чеховской «Свадьбы», которую тоже ведь ставил Карталов. И совершенно непонятно, почему вдруг перестало хватать всех навыков, приобретенных за время учебы!

Но едва Аля выходила на хитровскую сцену и произносила первую фразу монолога о мерзлой картошке: «Мороженая картошка… У подвала длинный черед, обмороженные ступени лестницы, холод в спине: как стащить? Свои руки. В эти чудеса я верю», – как тут же чувствовала растерянность.

Она мучительно ощущала свою неподвижность во время этого монолога, ей физически не хватало движения, как безногому не хватает костылей. Ей почему-то казалось, что зал находится невыносимо далеко от нее и что пропасть между нею и залом непреодолима.

Она не понимала, откуда вдруг взялось это странное чувство, но избавиться от него не могла. И играть не могла.

А во вторник, в театральный выходной, когда Карталов назначил на вечер репетицию с нею одной, Аля к тому же просто не выспалась.

Возвращаясь утром с работы, она думала только о том, что вечером все повторится снова: пустая сцена, зал, отделенный пропастью, собственная беспомощность…

Первый весенний день начинался серым снегом, скользкой грязью под ногами и потеками талой воды на стенах домов.

Рома встретил ее утром возле «Терры» и предложил отвезти домой, но она только рукой махнула. Ей было не до него, и главным его достоинством было то, что он это понимал.

Теперь Але тошно было вспоминать о своих новогодних размышлениях. Рома, замужество, судьба актрисы… Вот она, судьба актрисы, – первую же серьезную роль сыграть не может!

За те два месяца, что она репетировала в Театре на Хитровке, Аля ни разу не встретилась с Ромой иначе, как в «Терре» или по дороге из нее. Пожалуй, это было даже хорошо. Она объяснила ему, что не дается роль, что ей ни до чего, это было правдой, и можно было таким образом прекратить его обманывать – пока на время, а потом и навсегда.

Нерадостные мысли не давали не то что уснуть – даже просто глаза закрыть, и Аля пришла вечером в театр в полном унынии.

Карталов еще и пригласил кого-то посмотреть репетицию, что вообще делал крайне редко.

«Зрителя для меня создает, – тоскливо подумала Аля, из-за кулис заметив какого-то человека в предпоследнем ряду. – Можно подумать, мне это поможет!»

Помочь присутствие этого зрителя никак не могло. Да он к тому же и сел слишком далеко, увеличивая незримую пропасть между нею и залом; даже глаз его не было видно, только очки поблескивали.

Впервые Аля видела, что Карталов нервничает. До сих пор он старался быть терпеливым и объяснял ей рисунок роли так подробно, как не объяснял никогда. Но не мог же он стать ею, сыграть за нее! Когда-то все должно было решиться окончательно, и ей показалось, что это произойдет именно сегодня.

– Аля, соберись! – просил Карталов. – Это монолог без партнера, в одиночестве, он требует колоссальной воли.

Если бы можно было и правда собраться в комок и прыгнуть выше головы!

Она ненавидела себя, ненавидела эту невидимую пропасть, даже блеск очков одинокого свидетеля ее позора.

– Все, отдохни, – сказал наконец Карталов. – Отдохни пятнадцать минут, потом попробуем последний раз, а потом мне надо будет с тобой поговорить…

О чем поговорить – было понятно без объяснений.

В гримерную Аля не пошла – отошла в кулису, села на стул, обхватив голову руками. Она совсем не устала – это было другое. Впервые в жизни она поняла, что не может, не в силах сделать именно то, что хочет сделать больше всего…

Она не могла даже заплакать и сидела, закрыв глаза,