Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

момент я вдруг вспоминаю, что Алиса гасит свет около полуночи, а нам еще ехать в ее дальний пригород. Останься у меня хоть капля рассудка, я бы погрузила нас в такси, но ноги несут меня в метро.

Я видела немало вдрызг пьяных токийцев в общественном транспорте. Им всегда удается держаться более или менее прилично. К счастью, мы с Пеп не дошли до точки невозврата. И свершается чудо: я отвожу ее, куда нужно. Автопилот во мне запомнил привычный маршрут, как у настоящей японки.

Мы спешим, Пеп в окружающей тьме уплетает на ходу клубнику, купленную в каком-то ларьке.

– Красное и черное, – изрекает она, доказывая, что и в подпитии можно цитировать классиков.

Расставшись с ней, я с упоением думаю, как вернусь к “Наоборот”. Моя пьянограмма в полном порядке, я знаю, что нахожусь в идеальном состоянии, чтобы читать Гюисманса.

На эпизоде, где Дэз Эссент готовится к поездке в Лондон, я корчусь от радостного хохота. Не будь Пеп, мои собственные странствия остались бы такими же, как у героя-декадента. Я подскакиваю на кровати: где я? Я что, действительно жила в этом городе? Я смотрю в окно на здания, там тоже почти не спят. Говорю себе, что надо поспать, непонятно зачем. “Затем, что в четыре утра ты якобы встанешь и будешь писать”, – отвечает сверх-я. Господи, ведь и правда, что на меня нашло, зачем я выбрала этот путь? Я пытаюсь восстановить его с самого начала, понять, как очутилась в этой точке, но мне вспоминается только раннее детство. В том-то и проблема: я по-прежнему заперта в четырехлетнем возрасте, у этого есть и свои преимущества, и свои неудобства.

Я засыпаю в какой-то невозможной позе, не выключив свет. Просыпаюсь ровно в четыре утра. Тридцатипятилетнюю привычку так просто не вытравишь. Обжигающий чай – и писать. Я смотрю на себя со стороны, и все-таки это я.

– Я из-за тебя напилась, – горячится назавтра Пеп, – у меня голова чугунная!

Кто бы мог подумать. Алиса предлагает сходить на одно очень особенное кладбище. Какой-то некрополь, название которого не держится в моем непросохшем мозгу. Сюда относят погребальные урны мертворожденных и умерших в утробе детей или младенцев, не доживших до двухлетнего возраста. На каждом захоронении лежит маленькая статуя ребенка: словно спящие мини-будды, завернутые в каменные кимоно. В любой другой стране в таком месте полагалось бы плакать. Здесь как будто ощущаешь благодать. Несомненно, безутешные родители любили маленького покойника, но понимаешь, что это стадия принятия. Сердце у людей разбито, горе пронзило их насквозь, они всегда будут помнить, но в конечном счете самое главное – великий покой.

У статуэток младенцев на лицах улыбка. Никакой горечи, они довольны своей участью и хотят нам передать, что тяжело только нам. Для нас с Пеп, еще пребывающих в алкогольном тумане, это вполне очевидно. Алиса пылко объясняет:

– Я не знаю другого кладбища, от которого бы исходило столько нежности.

Она права. Начинает накрапывать дождь, и впечатление многократно усиливается. Некрополь говорит со мной – со мной, застрявшей в последнюю неделю на стадии зеркала[59]. “В последнюю неделю? Да ладно, так было всегда”, – сардонически скрипит во мне неотвязный голос. Может, я тоже такой умерший младенец? Нет, я живая и с виду независимая, как взрослая.

У одной из гробниц стоит молодая женщина. Судя по виду, ей не требуется особого стоицизма, чтобы находиться рядом (как я догадываюсь) со своим покойным ребенком. Она просто пришла его навестить.

Дождь поливает вовсю, Алиса ведет нас обедать. Нет ничего лучше миски лапши с бульоном, чтобы согреться и прийти в себя.

– Мне гораздо лучше, – заявляет Пеп так, будто воскресла.

За десертом мы идем к одному художнику-кондитеру, на первый этаж гигантского торгового центра. На глазах у ценителей кондитер, в окружении молодых помощников, придающих рисовому тесту умопомрачительно нежные оттенки, лепит разной формы лепестки и составляет из них хризантемы, болгарские розы, гортензии и ирисы. Мне кажется, что с ирисами он не справится – ничего подобного: художник мастерски придает синим лепесткам копьевидную форму ириса. Пальцы его едва касаются теста, он работает палочками, беспрерывно меняя их, как и латексные перчатки, новые для каждого цветка.

Мы по меньшей мере час сидим у его стенда, разинув рот. Наконец Алиса говорит, что надо что-нибудь заказать.

– Эти цветы едят? – восклицает Пеп.

Я понимаю ее изумление. В голове не укладывается, что можно жевать такое великолепие.

– Они очень вкусные, – уверяет Алиса.

Дама в кимоно принимает у нас заказ и советует:

– Если вам угодно взять ирис, досточтимая гостья, советую запивать его нашим матча “Сэй-Сёнагон”.

Мне несут ирис на престоле – квадратной тарелке. Дама сбивает церемониальный чай и предлагает попробовать. Это всего лишь рисовое тесто, но у него тот неописуемый вкус, за который я отдала бы все пирожные на свете: за неимением лучшего, я называю его поэтичной японской безвкусицей. Понимаю, звучит уничижительно. Но я не знаю более подходящего слова, чтобы передать этот почти не выраженный, едва заметный вкус, не имеющий ничего общего с яркими вкусами западной выпечки. Например, этим съедобным рисом невозможно объесться. Его поедание требует вдумчивости и собранности.

В японской косметике есть только один вид пудры – рисовая, и используют ее везде, где только можно. Немножко такой пудры полагалось носить в сумке самураю, чтобы кожа у него всегда была матовой: если ему нанесут смертельный удар, никто не сможет сказать, что труп плохо выглядит. Одной-единственной гейше каждый день требовалась целая пудреница, чтобы привести себя в порядок. Может, как раз из-за такого соседства моему пирожному передается привкус японского макияжа?

Я отпиваю глоток матча “Сэй-Сёнагон”: это истинный император церемониальных чаев. Привычный морской вкус настолько утончен, что отдает водорослями. Мне чудится, что я пью Японское море. Со вкусом ириса он сочетается идеально.

Меня настолько поглощают гастрономические впечатления, что я забываю про подруг. И вдруг замечаю, что Алиса сидит перед своей болгарской розой и молится, как дзэнская монашка, а Пеп фотографирует свою гортензию, чтобы выложить в соцсети.

– Одна я ем, – говорю я.

Алиса выходит из медитации и пробует цветок предусмотренной для этих целей крошечной бамбуковой ложечкой. Пеп хватает пирожное руками и глотает за пару приемов, не замечая, в какую оторопь повергает дам в кимоно.

– Можно попросить еще одно? – спрашиваю я.

Тут уже на меня смотрят как на очередного варвара. “Вам дано было приобщиться к чуду великолепия и цивилизации, а вы, вместо того чтобы сохранить в себе это ощущение и долго его лелеять, требуете еще?” Я опускаю голову, мне стыдно.

Алиса, прикинувшись, будто забыла свое обещание выгуливать двух жительниц Галлии, под каким-то предлогом исчезает. Пеп намерена сходить в