Зимняя почта - Саша Степанова

людей, но никто их не забывает, когда делится, понимаешь? И воспоминания нельзя вернуть, они просто… картинки, знаешь? Их не крадут, не стирают, поэтому и вернуть ничего нельзя. Нечего возвращать, понимаешь?

Теперь Таня потупила взгляд, будто переваривала новую информацию.

«Все ж и впрямь сирота», — подумал Данил Данилыч.

— Так у вас нет воспоминаний мамы обо мне? — с горечью уточнила она, вновь посмотрев на него.

В ее глазах читалась надежда, которую Данилу Данилычу предстояло разрушить. Ну не было в лавке того, что искал ребенок! Но вместо этого Данил Данилыч сказал:

— Какая у твоей мамы фамилия? Может быть, есть что-то на складе.

Склада здесь не было, лишь небольшая подсобка, где хранились разбитые или неправильно сохраненные воспоминания.

Таня открыла было рот для ответа, но не издала ни звука. Она свела брови, нахмурилась в попытке вспомнить, но чем дольше Данил Данилыч глядел на нее, тем больше видел отчаяния на детском личике.

— Давай погляжу, есть ли где упоминания о девочке по имени Таня, — приободрил он ее и похлопал по плечу. — А ты будь здесь, договорились?

— Хорошо! — просияла малышка.

Данил Данилыч быстро оказался в подсобке и набрал номер жены. Гудки показались ему невероятно долгими.

— Ну что там? — В голосе Дарьи Ивановны слышалась тревожность.

— Кажется, она из детского дома с окраины. Я не знаю точно, но из разговора понял, что…

— Данил, вызывай полицию! Как это она из детского дома? Ребенок ушел и ее никто не ищет?

— Ну, может, и ищет.

— Упрямец! Вызывай полицию, тебе говорят!

— Да ну, она перепугается. Лучше уж сам отвезу туда…

И вдруг на душе у Данила Данилыча полегчало — нашел же выход!

— Ты за окно давно смотрел? Там метель лютая, а до детского дома ехать сам знаешь сколько.

— Ну и как мне тогда быть?

Дарья Ивановна сокрушенно вздохнула, и на несколько минут в трубке воцарилась тишина.

— Ну не домой же ее забирать… Не котенок же с улицы, Дань. Звони в полицию.

И вот снова здравый смысл бился с упрямым характером.

— Хорошо.

Набрав нужный номер, Данил Данилыч не смог нажать на кнопку вызова. Уж слишком жестоко: отдавать ребенка, проделавшего такой путь, в руки незнакомцев в форме, разве нет? И давно он стал таким жалостливым?

Покопавшись в интернете, он нашел номер единственного детского дома в городе.

Гудки тоже длились долго, но в момент, когда Данил Данилыч уже хотел сбросить звонок, на другом конце трубки ответил женский голос:

— Слушаю.

Грубый и торопливый тон сперва ввел Данила Данилыча в ступор, но он покачал головой и спросил:

— Добрый день. Вечер. Извините, пожалуйста, такая ситуация неловкая. У меня в мнемархической лавке на Прямой аллее девочка Таня. Я предположил, что она живет у вас.

— Танечка? Наша Танечка? — голос тут же изменился, стал высоким и взволнованным. — Господи боже, да ведь мы все обыскалися! Какая, вы сказали, лавка?

— Мнемархическая.

— Ай-я-яй! — с досадой выдохнула она. — Пошла все-таки, ну Танька, ну глупая!

Причитания женщины Данила Данилыча почему-то раздражали. Разве это не была работа сотрудников детского дома — следить за подопечными? Вот он же не причитает над разбитыми шарами с воспоминаниями, а сразу ищет решение проблемы. Почему здесь так нельзя?

— А вы привезете ее?

— А… Я?

— У нас нет машины, а в полицию… Ох, не обращайтесь, пожалуйста! Потом же хлопот не оберешься.

— Но от вас ребенок сбежал, разве это не говорит о том, что у вас не все в порядке в системе?

Он услышал, как женщина возмущенно втянула воздух.

— Да вы только представьте, как тяжело с детьми, а у нас их двенадцать! И малютки, и постарше, и за всеми глаз да глаз нужен! А кто пойдет за копейки работать к нам? Вот и справляемся как можем. А Танюшка у нас так и вовсе несносная, шибко богатая фантазия… Как придумает себе чего, хоть стой, хоть падай! Ладно бы первый раз сбежала, так ведь не первый уже. А тут еще к Новому году все готовимся, не уследишь за всеми.

Данил Данилыч мысленно выругался, что не нужно ему было слушать всю эту историю о Тане, но прерывать не спешил. Сам себе удивлялся, но ему было жаль девочку, и невольно хотелось узнать, почему она оказалась без родителей.

— Она сказала, ее родители о ней забыли.

— Так ведь и забыли, а как иначе? Раз в детском доме оставили малюткой, значит, забыли. Мы детям сказки не рассказываем, все честно, а зачем? Будут еще думать, что все желания могут сбыться, зачем их обманывать?

— Ладно. — Данил Данилыч взмахнул рукой, будто женщина была перед ним. — Давайте так: я сам ее привезу.

Голос сменился на радостный:

— Ох, спасибо вам большое! Какой вы добрый!

— Вы только… только не ругайте ее уж. Не виновата она. Пожурите немного, и хватит, ладно?

— Да не будем, не будем, конечно!

«Верится с трудом», — подумал он, но все же кивнул.

Как и обещала, Таня продолжала сидеть на столе. Она болтала ножками и разглядывала узоры на стенах — множество разноцветных линий, переплетенных между собой. Для незнающих это были просто рисунки, но дед Данила Данилыча, основатель этой мнемархической лавки, говорил, что узоры — символ того, как чужие воспоминания становятся воспоминаниями мнемарха. Каждое событие, что он вытащил из головы клиента, остается и в его памяти. Это неизбежно. С годами мозг помнит столько лиц, историй, трагедий, что пытается их стереть. Некоторым мнемархам суждено закончить жизнь, расставшись и с чужой, и со своей памятью. Потому и не каждый рвался обучаться профессии, и Данилу Данилычу было грустно от этого. Когда-то он мечтал, что передаст свои знания преемнику, но с годами стало ясно — возможно, лавка закроется, когда он совсем состарится.

Таня повернулась на звук шагов, и в ее взгляде Данил Данилыч увидел задорный огонек, которому суждено было сейчас погаснуть.

— Не нашел. Прости, пожалуйста.

Губы Тани дрогнули, глаза вмиг сделались влажными, но слезы так и не показались.

Данила Данилыча в детстве отец часто отчитывал за слезы, а если тот не слушался, то оставлял его в одиночестве. И Даня сразу же успокаивался, будто без родителя и плакать не было смысла, хоть обида и душила. Ему же хотелось пожаловаться на весь белый свет и услышать, что отец на его стороне, любит его и в обиду не даст. А для чего плачет ребенок, который никогда не знал своих родителей?

Таня стиснула зубы — по щекам стало заметно — и свела брови, но так и не заплакала.

Решив, что лучше разрушить эту трагичную тишину, Данил Данилыч продолжил: