Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

Сделал укол и записку оставил: «Так лучше». Понимаете, так лучше. И больше уже никто не спорил. И юденрат этот переписал всех евреев, и начался новый порядок. На рынок нельзя, в школу нельзя, разговаривать только с евреями, даже просто здороваться с неевреями нельзя, собираться больше чем по три нельзя. Мужчин сразу начали на работу гонять, потом и женщин, кто помоложе. И чуть что не так – расстрел.

В домах этих нары двухэтажные сколотили, еды не давали вообще. На работы гоняли на целый день, развалины разбирать после бомбежек, дороги расчищать, мост строить через реку – старый мост наши взорвали, когда отступали. И обязательно желтую звезду носить. И комендантский час в 18:00. Днем работаешь, вечером сидишь в гетто. А где взять еду?

Но самое страшное, вы знаете, мне Юдка рассказывал, едва их согнали, как народ пошел их дома растаскивать. Все забирали: посуду, одежду, мебель. Ничем не брезговали. Мне Юдка рассказывал: стоят они с отцом в гетто у этой колючей проволоки, а по улице сосед тащит их кур, у них хорошие такие куры были, приметные. И отец Юдке говорит: правильно, что ж теперь, курам с голоду помереть. А следом сын соседский идет и зеркало несет, у него отец портной был, у Юдки, у них такое большое было зеркало, в красивой раме, такая узорная, с виноградными кистями, я до сих пор помню. И отец заплакал тогда, и Юдка заплакал. Это в тот же день было, как их в гетто согнали, понимаете. В тот же день. Понимаете, это самое страшное. Вот эти люди, друзья, соседи…

– Но не все же такие были, – робко вставила Марго.

– Не все. Но их было много, больше половины, мне Юдка рассказывал, и вот это самое страшное, потому что полицаи – их поймают и расстреляют, понимаете, а вот эти люди, что с ними делать, они же до сих пор живут здесь, по улицам ходят. Они меня терпеть не могут, потому что я ворошу старое, а им хочется забыть, понимаете. Но я не могу забыть. Понимаете, Фаня Глускина, Шмулькина жена, она только родила, и, когда их погнали в гетто, она побежала по соседям, просила, чтобы взяли мальчика, младенца, ведь он младенец был двухнедельный, и он необрезанный был, некому обрезать было, они старого Хаима в первый же день убили, как в деревню вошли. Почему не взять младенца? И даже когда подрастет, можно же стричь его наголо, и никто не догадается, что он еврей. Но никто не взял, понимаете, никто не взял.

– Но вот маму мою спасли, и никто не выдал.

– Да, вы правы, никто не выдал. Многие и не знали. А те, кто знал, – молчали. Но почему они молчали – потому ли, что не хотели выдать, или просто потому, что их не спрашивали? Понимаете, не спрашивали, вот они и молчали. Они и до сих пор молчат, словно ничего не было.

Этот младенец потом умер в гетто, от голода умер, потому что у Фани не было молока, а коровье или козье взять было негде. Сначала ей подружка по ночам носила, потом кто-то донес на эту подружку, ее повесили. Всех мужчин молодых из гетто расстреляли, боялись, что они в партизаны сбегут. Только Иска остался, Юдкин старший брат. Он глухой был, с детства, после скарлатины у него осложнение случилось, его так и дразнили Иска-тойб. Но он с отцом работал, шил хорошо, собирался в Могилев ехать учиться. Вот он один и остался осенью, почему-то не тронули его. Он, старики да мальчишки. Как они жили там, в этом гетто, я не знаю, как они жили. Все, что могли, меняли на еду, к зиме уже ничего ни у кого не осталось.

А зимой партизаны опять мост взорвали. Немцы рассердились, прислали в деревню отряд. Страшный отряд, все в черной форме, и повязки красные на рукаве. Это мы теперь знаем, что СС, а тогда они ничего не знали, мне Юдка рассказывал. Собрали деревню на площади возле сельсовета и говорят, во всем евреи виноваты. И тут уже понятно стало, что неспроста эти черные пришли, что будут гетто расстреливать. Надо бежать, а бежать некуда.

Юдка яму под проволокой копал. Неглубокую совсем, глубокую и не выкопаешь, заметят, да и земля холодная, зима, а он ложкой копал и стамеской долбил, Иска стамеску пронес в гетто, для сестер. Две недели по ночам, на землю ляжет пластом, то ложкой, то стамеской, то руками копает, а потом снегом запорошит. Сколько-то подкопал, и тут эсэсовцы приехали. Иска ему говорит: Юдка, я немцев отвлеку, а ты беги. Мне все равно не спастись, меня никто не спрячет, и не пролезу я под проволокой, а ты беги. Я отвлеку, а ты времени не теряй, беги. А Лея, мама ваша, она с Юдкой дружила, они одноклассники были, и он ей рассказал. И вот утром эсэсовцы гетто окружили, а Иска камней набрал, на дерево залез и давай в них кидаться, да метко так, сразу двоим лоб разбил. Переполох поднялся, крики, стрельба, они все туда сбежались, а Юдка на задах подкопал, не видно с улицы. И они полезли с Леей. А лезть больно, яма неглубокая, проволока одежду рвет, кожу рвет, мне Юдка рассказывал. Вы знаете, мы с ним, когда встретились, пять лет спустя почти, он гимнастерку поднял, мне показывал: у него вся спина в шрамах. Он пролез, за ним Лея полезла, пальто сняла и полезла. Голову-то просунула, а потом зацепилась чем-то и застряла, ни туда, ни сюда. Хорошо, что она головой вперед лезла, Юдка ей рот зажал и потащил. Тащит и видит, платье у нее пополам порвалось, кожа на спине лопается. Но тащит. Вам что, плохо?

– Нет, – сквозь сжатые зубы выговорила Марго, – это так, это пройдет.

– Знаете что, давайте мы попьем еще чаю, – предложила Маломедова, сняла с плиты чайник, налила чаю, заметила сочувственно:

– Я ведь предупреждала вас.

– Ничего, не беспокойтесь. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Дальше? Что ж, дальше. Вытащил ее Юдка, только спину ей еще хуже распороло, потому что он силой тащил. Но ничего, главное – сбежали. Потом они в кустах прятались, в ольховнике, выжидали, пока кровь остановится, а потом разбежались, потому что двоих прятать никто бы не стал. Мама ваша к своим соседям побежала, к Стефании Андреевне, а Юдка – к своим. Но они его не пустили. Еды дали, кожух дали вместо рваного, спину перевязали и отправили. Он