Три поколения железнодорожников - Хван Согён

административном центре провинции, однако, по собственному признанию, накануне «нажрался вдрызг» и на конкурс не попал. Когда заходила речь о Чинги, Чино горько усмехался, ронял слезу, однако пытался скрыть эмоции за притворной зевотой. Когда Чино спрашивал, почему именно перед конкурсом надо было вдрызг напиться, Чинги смешил людей одним и тем же ответом. Моя нежная лань призналась, что готова ждать моего успеха сколько угодно. «Нежной ланью» он постоянно, смущая людей, называл свою жену. Чино, у которого в изголовье лежала бутылка «Чинги», пробормотал:

– Вот запал же ты мне в душу!

Как только он это произнес, сбоку раздался голос:

– Так угостил бы меня рюмочкой соджу! Пошли в палатку «У тещи»!

– Эй, какого черта ты сюда забрался?!

Ли Чино повернулся – Чинги лежал рядом на боку и, подперев голову рукой, смотрел на него. У Чинги, всегда ленившегося бриться, по-прежнему над губой и на подбородке торчала неприглядная щетина. Чинги, как обычно, строил из себя старшего.

– К тебе старший пришел, мог бы первым предложить выпить! Почему заставляешь меня это делать?

– Заладил опять – старший, старший, но я-то видел твои документы!

– Пусть по возрасту ты старше меня на три года, но на трубу я поднимался задолго до тебя.

– Ладно, поганец, будешь считаться сонбэ [58]. Пойдем, угощу тебя выпивкой!

Чино, размахивая руками, направился прочь от трубы по асфальтовой дороге, которая с обеих сторон густо поросла сорняками. Впереди виднелись огни работавших ночью предприятий. Южная промышленная зона находилась на юго-восточной окраине города, а заводы, на которых работали Чино и Чинги, стояли через квартал друг от друга. Перед промышленной зоной проходила как будто бы центральная улица, где располагались многоквартирные и малоквартирные дома, студии, а еще круглосуточные супермаркеты, ресторанчики и бары. В общем, это был их район. Многие рабочие обосновывались в этом городе вместе с семьями, а многие другие, оставив семьи в иных городах, жили поодиночке или объединившись по двое-трое. Родные Чино были коренными жителями Ёндынпхо, поэтому он переехал один, а Чинги перебрался в город со всей семьей, как только тут появилась промышленная зона. В палатке «У тещи» подавались свиные «задние обрезки». Изначально о палатке Чино узнал благодаря Чинги, а потом частенько и один заглядывал туда, если чувствовал желание выпить. Впервые очутившись в упомянутом заведении, Чино поинтересовался у Чинги:

– Эй, товарищ начальник орготдела, что это еще за поганые «задние обрезки»?

Чинги, рассмеявшись, сообщил, что сначала тоже так про них подумал. В давние времена, когда на скотобойне разделывали свинью, сперва отрезали куски, которые лучше всего продавались, а всякие остатки откладывали, однако среди этих остатков оказывались очень даже вкусные кусочки. Чинги пояснил, что разносчики, окончив работу, собирались позади скотобойни поужинать этими обрезками, поэтому они и стали именоваться «задними».

– Говорят, когда-то самые вкусные кусочки доставались тем, кто делал наиболее грязную работу. Но это все в прошлом. Сейчас их называют «отборным мясом» и продают дороже.

Чино и Чинги заказали «обрезки» и разложили их на решетке угольной жаровни, выпили по рюмке соджу. Они ели жареное мясо, обмакивая его в крупную соль, и наполняли друг другу рюмки.

– Тебя давно уволили?

– А то ты не знаешь! Три года назад.

Мужчины не собирались говорить о том, как пережили валютный кризис, но все друг про друга поняли по затянувшемуся молчанию. Тогда как будто кто-то грубо расковырял большой лопатой спокойный муравейник. Предприятия дробили на части, а рабочих, прикрываясь такими туманными понятиями, как «гибкий найм» и «реструктуризация», бессистемно увольняли. Тех, кому чудом удавалось избежать увольнения по сокращению или по собственному желанию, отправляли в другие регионы, и там всем им приходилось в рискованной обстановке влачить жалкое существование, независимо от того, насколько долгосрочными были их контракты. И вот, как только те времена прошли, зазвучали умные слова – «неограниченная конкуренция» и «глобализация», а компании принялись сворачивать манатки и сбегать в те страны, где можно платить более низкие зарплаты. Часть мощностей автомобильного завода, на котором работал Чинги, перенесли за границу, и многих корейских рабочих уволили. Они до конца пытались бороться за свой завод, в знак протеста организованно засели на крыше, но были безжалостно разогнаны вмешавшимися полицейскими силами. Чинги являлся начальником орготдела, то есть главным исполнителем, однако отделался несколькими ожогами – руки-ноги, как он сам говорил, у него остались целы. Чинги опустошил рюмку, налил себе соджу в стеклянный стакан и выпил залпом.

– Эй, ты чего так торопишься?

– Боишься, что счет окажется слишком большим? Давненько я не пил, соджу кажется такой вкусной.

Насчет завода Ли Чино тоже ходили тревожные слухи, но пока особых проблем не было. Чино, который получал зарплату, намеревался угостить Чинги выпивкой, однако поведение товарища вызвало у него тревогу. Чинги опустошил несколько стаканов подряд и, уставившись на Чино мутным пьяным взглядом, пробормотал:

– Ни хрена себе меня развезло!.. Эй, большой человек, руководитель комитета, спеть тебе песню?

– Прямо здесь? Это же не караоке!

– Непременно нужно притащить бревно вроде тебя в караоке и выпендриться там? Еще и без моей нежной лани?

– А куда делась твоя жена?

– Пошла на работу. В общем, я же сказал, что буду петь!

Внезапно он, понизив голос, спокойно затянул песню. Язык у него заплетался, отчего слова звучали нечетко, однако очень даже приятно. Поганец всегда хорошо пел. Они впервые встретились на уличном митинге: Чино услышал, как Чинги напевал в заднем ряду, и подумал, что у того слишком интересный голос для рабочего, глотающего металлическую пыль. Какую же песню он пел в палатке? Чино не знал ее названия, но помнил несколько строк:

                     Закрыв ли глаза, иду,

                     Открыв ли глаза, иду,

                     Предо мной стоит этот грустный вид…

Чинги допел песню и на некоторое время понурил голову, потом поднял ее и, навалившись грудью на стол, наклонился к Чино.

– Чино, я собираюсь подняться наверх.

– На какой еще верх?

– На трубу! Куда, на хрен, мы еще можем подняться?!

Чино больше ничего не сказал. Многие люди уехали, но Чинги остался в городе – в малоэтажном доме, в квартире площадью в двадцать два пхёна его семья старалась держаться и терпеливо ждала, когда глава семьи вернется на работу.

– Вчера я ходил на похороны. Ты же знаешь, из нашего профсоюза уже нескольких похоронили.

– И вот опять?

– Пять человек погибло. На этот раз – наш старший товарищ, который был делегатом профсоюзной конференции, обладал высокой квалификацией. Спрыгнул с пятнадцатиэтажного дома.

Через неделю Чино отправился посмотреть на Чинги, который залез на трубу своего закрывшегося завода. На трубе висел длинный плакат, на котором яркими красными