Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Я говорю тебе, что ты никогда не причиняла зла, что на этой земле нет ни в чем твоей вины. Предлагаю тебе держаться, но не действовать в соответствии со мной. Не жить ради меня. Тем более не умирать. Но если ты считаешь это приемлемым, достойным и необходимым, то не стесняйся жить, с изменениями, которые мы сможем внести, это всегда будет называться жизнью. Только ты знаешь, стоит ли оно того. Но ничего не делай по моей указке. Если предпочитаешь умереть, знай, что ничто, и уж тем более никто другой не оправдывает забвения себя и подчинения. Но не умирай для того, чтобы облегчить мне жизнь, раз и навсегда выброси это из головы, это ошибочный расчет. И если ты хочешь жить так, как хочешь, знай, что я буду рядом до тех пор, пока не иссякнут все вторые шансы, и потерпи, может, мы что-нибудь придумаем. Ты находишься между правом умереть и жизнью, которая все выдержит, это огромное пространство, двигайся свободно. Я уже слишком много наговорил, поэтому слушаю тебя, любить – это прежде всего.

И я продолжаю.

Я говорю тебе, что если главное зависит от тебя, то жизненно важное находится в руках врачей и медсестер. Они хорошие. Будь спокойна, люди, которых ты не знаешь и которые тебя пугают, здесь для твоего же блага. Они думают, что это возможно, и при этом они еще ничего не видели. Их химия, наша алхимия, давай все перемешаем. Они сказали, что ты сильная, раз выдержала то, что произошло в горах. Вот бы мне хоть один процент твоей отваги. Если у тебя болит голова, это потому, что они удалили кровь, которая затапливала твой мозг. Кровь – как река; она бушует – и ты умираешь, она иссякает – и ты умираешь. Между этими крайностями – жизнь. Они очистили твою голову, но твои мечты и воспоминания остались невредимы. Сохранится и твой задор, к нему не прикасались. Как и к способности удивляться. И к тонкости чувств. Так что, видишь, оно того стоило.

У меня осталась минута. Я говорю, чтобы ты не беспокоилась обо мне: друзья скоро приедут. Обещаю, я буду есть, буду спать, и, если представится возможность посмеяться, я от нее не отвернусь. Мне очень хочется сказать: «Я люблю тебя», но я этого не делаю. Ты в этих новых словах ничего не поймешь и только испугаешься. Поэтому я говорю, что мне нравится форма нашей любви, потому что мне кажется, что никто, ни ты, ни я, в ней не исчезает.

Я наблюдаю, как ты отреагируешь. Веками, указательным пальцем, цифрой 51 или кожными покровами. Мои надежды граничат с чудом.

Я замолкаю. Я смотрю на тебя. Сколько раз вечерами ты засыпала раньше меня. Ты ставила таймер на телевизоре на четверть часа и никогда не дослушивала до конца. На следующее утро я спрашивал твое мнение о передаче, а ты отвечала: «так себе» или «ничего особенного». Нам этого было достаточно.

Франческа нежно кладет мне руку на плечо – это значит, что я засиделся. Я хотел бы поцеловать тебя в лоб, но боюсь раздавить твой череп.

Я ухожу, я снова увидел тебя живой, и впервые за день мне полегчало. Когда мы выходим, я пристально смотрю на тебя и говорю «до встречи». Если перестать верить в силу слов, что нам останется??

Франческа провожает меня по коридору и предлагает позвонить сегодня вечером по номеру, написанному на бумажке, которую она мне протягивает. Это прямая линия. А до тех пор, если что-то случится, мы вам позвоним. Promesso[77]. Я ухожу, и ничто не оправдывает того, что я это делаю.

На улице летний день. Умирать летом – немыслимо.

Сидящие на лужайках люди смеются, обеспокоенные предпочитают стоять. Вот что такое больница: на одном этаже рождаются, этажом ниже умирают. Никто не одинок. Ведутся какие-то далекие разговоры, из которых я не все понимаю и которые непременно меня бы убаюкали, будь я на пляже. Я вижу только более счастливых людей. Остальные, вероятно, прячутся или, как я, стали прозрачными.

Я иду, я только на это и способен. Стоит мне остановиться, как земля кружится, меня тошнит. Говорят, «у меня болит сердце». Я приветствую эти нелепые боли в животе и в голове. С утра боль видит только тебя. Над подземной парковкой есть пространство, прямоугольник периметром примерно двести пятьдесят метров, и я наматываю круги. Я жду, когда какой-нибудь надзиратель скажет мне, что прогулка окончена.

Каждые тридцать секунд я проверяю телефон. Вечером Сири посоветует мне следить за экранным временем, это будет хоть какой-то разговор. На первых кругах я не наступал на белые полосы. Если случайно натыкался на одну, то перешагивал, а затем перестал позволять твоей жизни зависеть от моих суеверий. Дважды, проходя мимо фургона, я пытался укрыться в нем. Вся наша жизнь заключена в этих листах металла. Я думал, что смогу погрузиться в себя, переждать свою боль, но ничего не помогает, покой иллюзорен. Мои веки, как два одинаковых полюса магнита, и, если я заставлю их сомкнуться, фургон перевернется. Я подписался на постоянное и ужасающее состояние бодрствования. Поэтому я выхожу и начинаю все заново. Я пытаюсь вернуться к радости. Беззаботность совсем рядом, я оборачиваюсь и почти касаюсь ее. Драмы любят легкую жизнь, они переворачивают ее с ног на голову. Я пытаюсь, но это не действует. В какой-то момент по пути назад все резко останавливается. Там река. Сколько бы я ни искал брод, ни пытался перейти, ничего не получается. Я возвращаюсь, повинуясь предчувствию беды. Я мог бы просмотреть наши фотографии последних дней, недель, лет. Фотографии делают только в ясные моменты. Но ты недостаточно жива, чтобы вынести свой образ.

Я пытаюсь перевести несколько попавшихся на пути вывесок, пытаюсь отвлечься от своих мыслей, но тщетно: все поглощает меня.

Вертолетных площадок две: одна на крыше больницы, другая у главного входа. Какая из них твоя? Та, что на крыше, кажется, предназначена для самых тяжелых случаев. Там много мужчин и женщин, их движения более торопливы. Вертолеты садятся каждые десять минут. Это хороший знак, значит, больница большая. Но все раненые соревнуются с тобой. Непременно наступит момент, когда произойдет отбор.

Мне придется позвонить нашим родителям.

Хотя,