Четыре года до рассвета - Алексей Михайлович Поликовский

Ещё весной он попросил жену купить в магазине «Учпедгиза» школьные контурные карты Белоруссии и вечерами, разложив их перед собой на столе, синими и красными карандашами рисовал стрелки ударов. На детских картах он проигрывал будущую войну. Потом рвал карты на мелкие клочки и, когда шёл в туалет перед сном, спускал их в унитаз.

Ночью, лёжа рядом с ним, жена спросила его:

– Коля! Война будет?

Он посмотрел на неё. В темноте блестели её широко раскрытые глаза.

– Будет, – сказал он весело.

Она помолчала. Она думала о том, что ему как штабному угрожает меньшая опасность, чем другим; но сказать такое ему не могла. Он обидится.

– А долго она будет?

– Три месяца, – чётко ответил он. Он уже и это рассчитал.

– И мы победим?

– Конечно мы, кто же ещё?

– А ты?..

– Я? – Тут впервые задумался. – Я из полковника стану генерал-полковником.

– Правда? – Она тихо засмеялась. Она легла на бок и, подперев голой рукой голову, смотрела на него.

– Я разве тебя когда-нибудь обманывал? – тоже засмеялся он.

Утром в воскресенье, в четыре утра, в темноте (они спали с задёрнутыми гардинами, чтобы ранний рассвет не будил их), в их комнате зазвонил телефон – единственный во всём доме, установленный по личному приказу Павлова. Его охватило радостное и тревожное возбуждение. «Что, Коля? Что?» – спрашивала жена, он видел её испуганные глаза, она лежала, не вставала. «Что он сказал тебе, Коля?» – «Ты знаешь, что он сказал», – отвечал он, быстро собираясь, ходя по комнате в голубой майке, синих галифе и в сапогах, и опять засмеялся. Они много смеялись, им было весело вдвоём. «Война, да? Война?» И она тоже – жена офицера, читавшая газеты, – знала, что война неизбежна. Когда он уходил – внизу ждала машина, – она в двери прижалась к нему, и на мгновение он ощутил тепло её тела под ночной рубашкой. Он сверху вниз посмотрел в её тёмные, почти чёрные глаза и нежно, едва касаясь губами, поцеловал в щёку.

«Не бойся. Всё будет хорошо».

Он бежал по лестнице вниз, видел свои ноги в сияющих сапогах, быстро перебирающие ступеньки, чувствовал приятную тяжесть кобуры на бедре и тугой ремень портупеи на груди и знал, что этим утром пришло его время.

Гул доносился издалека и быстро нарастал. «Мама, мама, аэроплан летит!» – закричал Саша Курносов и, вылетев за дверь, кубарем скатился по лестнице во двор. Хлопали двери подъездов, первыми во двор выбегали мальчишки, за ними выходили их отцы – как кого застал прилёт аэроплана в воскресный день. И скоро на узкой полоске асфальта во дворе стояли мужики – кто в пиджаке, кто в майке, кто с папиросой, дымящейся в руке, некоторые в пижамных штанах, а другие в широких синих галифе. Мальчишки не могли устоять на месте, они перебегали по двору, а Колька из пятого подъезда – тощий пацан с ржавыми волосами и веснушками по всему лицу – ловкой обезьяной вскарабкался на тополь и сидел наверху, в кроне, покрикивая оттуда: «Летит! Улетел! Снова летит, я вижу!»

Самолёт-биплан, зелёный сверху и голубой снизу, с большими красными звёздами, обведёнными белой каймой, сначала появился со стороны Калужской площади, с рокотом проплыл над приземистыми цехами и грязными сараями карбюраторного завода, пересёк Шаболовку и, сделав дугу, ушёл в сторону Серпуховского Вала. Он летел низко над крышами красных пятиэтажных домов, так низко, что в кабине видна была голова лётчика в облегающем кожаном шлеме. Пролетая над двором – или Курносову Саше только показалось, что это было над его двором, а на самом деле он пролетал над всей округой и многими дворами разом, – лётчик увидел стоящих закинув головы людей и поднял руку в перчатке, приветствуя их. На лице его были большие очки, солнце блеснуло и легло пятном на чёрную кожу лётчицкой куртки. «Видишь? Видел? – прыгая, кричали дворовые друзья Курносова. – Он мне помахал! Мне! Мне!» Мужчины улыбались одобрительно. Курносов не прыгал и не спорил, в этот момент на его десятилетнюю душу нашло странное состояние глубокой серьёзности, он снял кепку и молча смотрел на самолёт.

Рокот снова нарастал, биплан возвращался от Серпуховского Вала к Шуховской башне. Теперь он шёл так низко, что казалось, его колёса пролетают в полуметре над торчащими из крыш печными трубами; теперь он был виден ещё лучше, ещё отчетливее во всех своих деталях – широкие двойные крылья с растяжками, которые остро взблескивали на солнце, большой хвост, тупой нос и сливавшийся в круг пропеллер. Биплан подошёл по воздуху к башне, почти к самому её основанию, и стал взбираться вокруг башни вверх, описывая круги в опасной близости от её ажурного, уходящего в небо корпуса. Башня сужалась, уходя вверх, и биплан сужал круги, поднимаясь всё выше и выше, пока не сделал последний виток у самой вершины башни. Выше больше уже ничего не было, кроме ровной и тугой голубизны. И самолёт, уйдя в эту голубизну, высоко над верхушкой башни изменил курс и снова пошёл в сторону Калужской, а потом дальше, к реке. Лётчик в кабине, очень высоко, там, где вокруг него была только полная солнцем прохлада, повернул голову, посмотрел своими огромными глазами-стёклами вниз и улыбнулся людям, махавшим ему с земли.

Ночью десятилетний житель красных домов на Хавской Саша Курносов долго не мог заснуть, он видел аэроплан, делавший круги вокруг башни, и улыбку лётчика с неба. Тот улыбался ему. А может, это ему казалось или снилось – поворот головы в плотно облегающем кожаном шлеме, огромные очки во всё лицо и белозубая улыбка того, кого взрослые, качая головами, ласково называли лихачом.

Утром о полёте вокруг башни было в газетах, и теперь взрослые говорили друг другу и повторяли фамилию лётчика – Благин.

4

В субботу вечером позвонил Цанава[5] и сообщил, что из Москвы пришли новые материалы – показания Смушкевича, уличающие Копца, поэтому завтра Копец должен быть арестован и доставлен в Минск, чтобы в понедельник доставить его в Москву на очную ставку со Смушкевичем и другими подследственными. Помба согласился, что пора – материалов о вредительской деятельности Копца накоплено достаточно, – и заверил, что утром поедет в штаб округа и произведёт арест. Был десятый час вечера, они с Ириной только что вернулись из театра, давали «Мадемуазель Нитуш», поужинали и уже раздевались; он стоял с телефонной трубкой в руке в майке и подштанниках, а Ирина в цветастом, расшитом цветами халате молча смотрела на него и понимала всё.

– Завтра опять работать? В воскресенье? Покоя они тебе не дают, Слава, – сказала она чуть позже, сидя у трюмо и расчёсывая щёткой длинные светлые волосы.

Это было