Лапшичная, исцеляющая сердца - Там Чаён

– улыбка, и они поочередно сменяли друг друга. Вонён хотел спросить, кто она, но губы словно были склеены. Даже сама попытка заговорить почему-то отнимала много сил, и он быстро сдался.

– Ты снова согрешил. – Женщина посмотрела ему прямо в глаза. – Сделал то, о чем даже говорить не хочется.

Вонён уловил в ее взгляде вспышку ярости, но она быстро угасла, оставив за собой лишь печаль. Женщина подняла руку и щелкнула пальцами. Он вдруг перестал ощущать эту тяжесть в теле, будто с него сняли насквозь мокрое одеяло. Вонён распрямился на стуле.

– Боги даровали тебе еще один шанс. Ты должен его оправдать и постараться искупить содеянное. До тех пор, пока последствия твоего греха не будут урегулированы, ты будешь самостоятельно стирать воспоминания. И пока отсюда выйти не сможешь, ни шага за порог ступить. Я не знаю, сколько это займет времени. Но если ты будешь стараться и раскаешься всей душой, боги тебя простят.

– В чем я провинился?.. – произнес он испуганно, с усилием разомкнув губы.

– Когда наказание закончится, сам узнаешь. Раньше сказать не могу.

– Вы кто? Полицейский? Прокурор? – Но едва он произнес эти слова, как не больше чем через три секунды он их забыл. Помнил только, что хотел спросить: «Вы кто?» – но то, что он пытался предположить, словно исчезло навсегда, как только он произнес это вслух.

– Я пришла, чтобы помочь тебе, – ответила женщина, словно прочитав его мысли. Она будто специально опускала слова, которые выпадали у него из памяти.

– По какому праву вы меня здесь удерживаете? – Он прокрутил в голове эту фразу. В этот раз он ее помнил. Но не понимал ее смысл.

«Похоже, я забыл обо всем, что связано с законом», – промелькнуло в голове и тут же исчезло. Исчезало все, что он когда-либо знал.

– Ты всего лишь грешник, так что должен благодарить богов за то, что тебе позволено хотя бы это крошечное убежище на время твоего наказания. Это милость, за которую ты ничем и никогда не сможешь расплатиться. – Она говорила, выбирая слова, так, чтобы Вонён мог ее понять. Свет от лампы вспыхивал все ярче, все больше подсвечивая ее лицо.

– Хорошо. Тогда я своего адвоката…

Губы его сомкнулись. Он забыл, что хотел сказать дальше. Сколько бы он ни пытался найти слова, казалось, что он забыл все, что когда-либо знал. Он не мог вспомнить того, что забыл. Буквы, слоги словно ускользали от него, выпадали из рук, проваливались на глубину. Чем темнее становилось в голове, тем по какой-то неведомой причине становилось светлее в помещении.

– Я вроде бы уже упомянула, что бумажный фонарь – это твоя память. Чем больше ты забываешь, тем ярче он светит.

– Что вы со мной сделали? – вскричал он и подскочил.

Фонарь бросало из стороны в сторону, он стал светить еще ярче, лучи начали быстро кружить по комнате. Лицо женщины дрожало в свете, и от этого у Вонёна подкатила тошнота. Он пошатнулся и схватил ртом воздух. Закружилась голова. Теперь силуэт женщины словно превратился в водоворот и исказился.

– Лучше сядь.

– Прекратите немедленно! Верните меня обратно!

Ему нужно было вернуться. Куда? Туда, откуда он пришел. Но вспомнить это место он не мог. Он забыл и где он был, и почему туда надо вернуться, ничего вспомнить не получалось. Вонён попытался ухватиться хотя бы за какое-то оставшееся знание.

«Я… Я…» – Он попытался нащупать хоть что-нибудь и опустился обратно на стул.

В тот самый миг фонарь замер.

Свет его проник в каждый темный угол, и помещение вокруг вдруг стало ясно различимым. Он сидел за длинным столом. По другую его сторону располагалась маленькая кухня. Мужчина в изумлении огляделся по сторонам. Это была не просто комната, это была небольшая закусочная, лавка.

– Ну, вот и все. Держался хорошо, хоть и должно было поплохеть.

– Что это за место?

– Ты тут будешь работать. Ничего сложного. Будут приходить гости, подавай им куксу, и все на этом.

– Но почему?

– Как тебя зовут? – Выражение ее лица было снисходительным, но голос резким.

Вопрос попал прямо в цель. Мужчина встряхнул головой. Он покопался в собственной памяти, но там не осталось ни единой буквы. Он тяжело выдохнул:

– Не знаю. Ничего не помню. Даже собственного имени.

– Так вот, если хочешь вернуть его, придется работать. Боги будут все время следить, – строго произнесла она, ее густые брови приподнялись и сдвинулись к переносице. Но, заметив, как у мужчины обессиленно опустились плечи и как он схватился руками за голову, она продолжила мягче: – Наверное, без имени будет совсем неудобно. Давай будем звать тебя хозяином Чэ.

– Хозяин Чэ. А если я и это забуду? – Он посмотрел на нее взглядом, полным боли и ужаса, а потом потер руками глаза.

– Воспоминания, которые ты обретаешь здесь, никуда не денутся. По крайней мере, пока. Так что не переживай. – Она положила ладонь ему на плечо. Ласковое, теплое прикосновение. – Ах да, меня зови госпожой Чин. Ну, хозяин Чэ, надеюсь, мы сработаемся.

Глава 2. На свои места

Тами лежал, прижавшись лицом к холодному деревянному полу, когда он наконец открыл глаза. Лицо заливал теплый солнечный свет, и он поморщился. С усилием моргнул и сел. Одними глазами поводил по полу и увидел свою светло-зеленую ветровку. Под ней что-то выпирало.

– Чхэи!

Тами метнулся к девочке, скользя коленями по полу. Он откинул куртку и осторожно перевернул девочку на спину. Она тяжело дышала, но на лице не было заметных ран. Тами осторожно потормошил ее за плечо, словно опасаясь, что сделает ей больно.

– Ты чего? Что с тобой? Очнись, Чхэи!

– Оставь ее. Скоро придет в себя, – послышался голос.

Тами вздрогнул и обернулся. За столом сидел хозяин Чэ. Он облокотился о столешницу, прикрывая лицо ладонью.

– Другое дело, смогу ли я взглянуть ей в глаза, когда это случится.

– Ты! Ты!.. – Тами поднялся, схватил хозяина Чэ за плечо и резко дернул, но больше сказать ничего не мог.

Мужчина поднял голову. Вид у него был изможденным, будто он только что проснулся от затяжного сна. Тами цокнул языком, отпустил его и снова присел рядом с девочкой.

– Что произошло? Что с ней?

– Мы все вспомнили. И я, и она. – Бледной рукой он прикрыл глаза, полные отчаяния.

– «И она»? Чхэи тоже ничего не помнила?..

В сердце хозяина Чэ будто вонзились острые иглы. Их становилось все больше – сотни, тысячи. Хотелось уже, чтобы сердце разорвалось от боли, но оно лишь раздувалось от вины, которая не могла найти выхода