Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

сделало воздух вязким и липким. Лучше бы она сейчас сидела в беседке на берегу Сожа. Так нет же, надо вместе с другими повозками поднимать сухую серую пыль! По Румянцевской улице, ведущей к городу, растянулась вереница телег. Ирина Ивановна ощутила, о чём упреждал дворецкий: Ильинская ярмарка в день Ильи-пророка — большое событие, на неё съезжаются крестьяне из окружных деревень. Повозки, гружённые товаром, тянутся княгине навстречу, на Базарную площадь.

В городе было в основном четыре базара: большой — в центре, конный, или сенной, — у Мохова переезда, Рогачёвский, а ещё в Белице, на другом берегу реки.

На три ежегодные ярмарки свозилось товаров более чем на миллион рублей. Хлеб — из Украины; бакалейные товары — из Москвы, Петербурга, Риги, Киева; мануфактура, галантерея — из Петербурга, Москвы, Польши; меха — из Нижнего Новгорода. Порядка полутора сотен гомельских купцов занималось скупкой пеньки, льна, конопли. После отмены крепостного права Гомель по торговому значению прочно первенствовал в губернии.

К базарным площадям примыкали торговые ряды из лавчонок. Здесь же ютились мастерские, где работали, а порой и жили сапожники, парикмахеры, ювелиры, модистки, пекари, токари, галантерейщики. Рядом с базаром жили и трудились грузчики, коновалы, мясники и колбасники. Даже из окон жилых домов, прилегающих к базарам, хозяйки продавали только что испечённые пирожки, булочки, маковники, карамельки.

Площадь у Петропавловской церкви называлась Соборной. Но с тех пор, как на ней три раза в неделю начал проходить большой торг, стала именоваться Базарной. Крестьяне везли сюда живность, продукты и разные кустарные изделия. Площадь запружена возами и лошадьми. В сухую погоду поднималась ужасная пыль, а в сырую — по колено липкая грязь…

На ярмарках Гомель был сплошным базаром, напоминал кипящий котёл. Княгиня не любила ярмарки за шум-гам и за грубые, пошловатые «чудеса», которые показывали в балаганах — передвижных театрах. Она не могла радоваться кукольным представлениям и скоморошьим потехам, а выступления цыган с медведем вызывали у неё только жалость.

Ехавшие и идущие на ярмарку крестьяне чем-то привлекли её внимание. Нарядно одетые, они имели не просто благообразный вид. Княгиня не могла оторвать взор от этого шествия, не сразу поняв, чем оно её заворожило. Она не могла наглядеться на его пышность и великолепие. Откуда в этом шествии торжественная красота?

Ответ она прочла во взглядах женщин. Они рассматривали её, догадываясь, что в коляске, едущей им навстречу, новая владелица гомельского имения. Молодая княгиня поняла, какие думы светятся в их подсознании: позади — дни, месяцы тяжёлого труда, впереди маячила радость празднества. Этот редкий огонёк предстоящего веселья искрами мелькал в их взглядах, улыбках и шутках.

На крестьянках пестрели цветные юбки, отороченные яркой тесьмой, светились белые фартуки и рубахи, вышитые алым орнаментом, сарафаны, золотистые шнуровки.

Девчат выделяли венки или головные повязки. На замужних женщинах — в большей части белые намитки. Чем-то похожие на корону, эти древние головные уборы придавали им сакральный вид. Казалось, они сами понимали исключительность происходящего — шли плавно и величаво.

Мужики были разряжены в светлые холщовые зипуны, расшитые рубахи и придающие солидность чёрные картузы.

Ко всеобщему говору шедших и ехавших присоединялось гоготание гусей, высовывающих свои длинные шеи из корзин, ржание лошадей, мычание коров, блеяние коз, которых гнали по обочинам дороги.

А всему этому вторил колокольный звон, продолжавшийся в такие дни обыкновенно до самого полудня. И редкий спешащий на ярмарку не побывал перед тем в святом храме: помолиться не только для того, чтобы торговля была удачной, но и «душу поправить».

Шествие впечатляло некоей затаённой силой. Людской поток напоминал пёструю полноводную реку жизни, в которой сливались голоса и краски, чувства радости и горести, удали и робости, надежд и неизъяснимой тревоги…

Наконец свернули в Прудок, куда шла уютная дорога, обсаженная стройными липовыми рядами. Княгиню и раньше удивляла тишина и пустота на этой аллее. Но сегодня, в ярмарочный день, особенно.

— Почему на этой дороге нет телег? — спросила Ирина Ивановна у сопровождавшего её управляющего имением.

— Однако крестьянам пользоваться сей дороженькой не велено, по этой аллее могут ездить лишь барин, Вы, Ваше Сиятельство, да я — по делам имения или с детьми в костёл и гимназию.

— И как же крестьяне из Прудка со своим товаром добираются в город, на базар?

— Так по узкой тропке, что тянется по окраине меж топями Бурого болота. Ваше Сиятельство, не душно?

Тёмный полог был свёрнут — стало легче дышать, повеяло ароматами, в которых угадывались и травы, и яблоки. Отрадно, что кружевные кроны деревьев вдоль аллеи не просто укрывали от солнца — навевали романтическое настроение…

В душистом мареве послышалось пение… Звуки женского голоса разливались в воздухе, будто их рождала природа. Певицы не было видно. Догадавшись, что княгиню заворожило пение, управляющий дал знак вознице остановиться — смолк скрип колёс.

— И кто же это так дивно поёт? — задумчиво спросила княгиня. Она не ждала ответа, но он всё же последовал от кучера:

— Лукерья, знамо дело, она всегда починает. Чуток погодите — другие подхватят. Вишни собирают.

Ирина Ивановна и сама догадалась, отчего пение исходит из вишнёвого сада: туда просто так зайти никакой крестьянин не смеет — значит, велено урожай собирать. Девчат не было видно, но пение их становилось всё более отчетливым. Многоголосно зазвучала песня…

— До чего ж красиво! Я их слушаю — будто некое целебное зелье принимаю, — вырвалось восхищение у Ирины Ивановны.

— Песня — она и есть лекарство, — управляющий проговорил это тихо, не для княгини: дал и своим сердечным думам выйти из груди.

Как бы вторя ему, продолжил возничий:

— Песня лучше любого снадобья от печали. Когда суженого Лукерьи взяли в рекруты, — а это ж на двадцать пять годков, — она умом тронулась. Знахарка сказывала её матери: «Пусть она поёт». Вот Лукерья больше всё поёт, нежели говорит.

Услышав горькую историю, княгиня вздохнула: «И всё-таки надо образовать женский хор». Представила этот хор в церкви Петра и Павла. Церковное пение казалось ей самым благостным.

— Как слаженно поют — видать, от души, от избытка радостных чувств, — предположила княгиня. — Богатый урожай в этом году.

Управляющий в ответ промямлил что-то, а возничий повернулся к княгине, измерил её взглядом, будто впервые увидел, глухо произнёс:

— Петь их заставляют. Чтобы не съели ни одной ягодки, ни одной спелой вишенки… Моя двоюродная сестра с дочурками здесь работают. При этом за день детям платят пятнадцать копеек, а в ведомости ставят тридцать.

Управляющий в ответ засуетился сконфуженно. Ирина Ивановна, и до того невнятно слышавшая слова песни, вдруг перестала разбирать их вовсе.