Знахарь IV - Павел Шимуро

Знахарь IV

Глава 1

Запах я почувствовал раньше, чем увидел людей.

Он поднимался от восточного склона, как поднимается испарение над болотом в жаркий день, только это не болотный газ, а запах большой человеческой беды. Пот, моча, гниющие бинты, кровь, которая слишком долго была на воздухе, и под всем этим знакомая металлическая нота Мора — тот самый привкус, что оседал на языке у заражённого болотца.

Я стоял на вышке рядом с Дреном и Тареком. Предрассветные сумерки окрасили лес в серо-синий цвет и на этом фоне тёмная масса людей, вытянувшаяся вдоль тропы на добрую сотню метров, выглядела как река, вышедшая из берегов. Факелы погасли, но в них уже не было нужды, ведь людей выдавали звуки. Детский плач, тонкий и монотонный, как работающая на холостом ходу сирена. Кашель хриплый, многоголосый, накатывающий волнами. Шарканье сотен ног по утоптанной тропе — неровное, с паузами, когда кто-то останавливался, и шорохом, когда его подхватывали под руки и тащили дальше.

Ступеньки вышки скрипнули. Аскер поднялся, встал рядом, положил обе руки на перила. Он молча считал, и его губы двигались беззвучно, как у человека, который привык вести бухгалтерию даже во сне.

— Шестьдесят, — сказал он наконец. — Может, семьдесят. С детьми и стариками — под сотню ртов.

Голос ровный, без дрожи, без надрыва, но я стоял достаточно близко, чтобы видеть, как побелели его пальцы на древке копья, пока он сжимал его медленно, как сжимают кулак перед ударом, который нельзя нанести.

— Еды на двадцать дней, — продолжил Аскер, обращаясь не ко мне и не к Тареку, а к себе, к той части разума, которая принимала решения. — На сорок семь человек. На сто сорок хватит на шесть. Ежели не кормить, — он помолчал, — то нечего и открывать.

— Они не за едой пришли, — сказал я.

— А зачем? — Аскер повернул голову. Его глаза были тёмными и спокойными, как колодезная вода, и в этом спокойствии стояло то, что я научился узнавать за эти недели: готовность к худшему. — За лекарством, которого у тебя на двадцать человек? За чудом? За словом «лекарь», которое кто-то ляпнул на тропе, и оно побежало от деревни к деревне, как пожар по сухостою?

Я не ответил, потому что он прав, и мы оба это знали.

Толпа подошла к воротам. Впереди шёл крупный мужчина с обожжённым лицом, бровь отсутствовала. Кузнец или кто-то, работавший с огнём и металлом: плечи широкие, руки толстые, походка устойчивая, несмотря на четыре дня пути. За ним женщины с детьми, привязанными к груди тряпками, старики, опирающиеся на палки, и четверо носилок — грубых, связанных из жердей и шкур, на которых лежали неподвижные тела.

— Откройте! — крик из середины толпы — женский, срывающийся. — Лекарь! Нам сказали, тут лекарь!

— Откройте, ради всего! — другой голос — мужской, старческий, хриплый.

И третий — детский, тонкий, похожий на скулёж раненого щенка: «Мама, мне больно, мама, больно».

Аскер спустился с вышки медленно, держась за перила, как человек, который не торопится, потому что торопливость означает панику, а её он себе позволить не мог. Вышел за баррикаду из брёвен, сложенную перед воротами два дня назад, встал, расставив ноги, копьё вертикально, как посох.

Его голос разрезал гомон, как нож разрезает натянутую ткань:

— Стоять! Четыре шага от стены! Кто подойдёт ближе, получит стрелу в голову!

Тарек на вышке натянул лук. Я видел его лицо — каменное, без выражения. Стрела смотрела не на конкретного человека, а в пространство между толпой и стеной, и этого достаточно.

Толпа отступила не сразу — сначала задние ряды подались, потом средние, потом передние, как волна, откатывающаяся от берега, но ропот нарастал — глухой, тяжёлый, как гул в улье перед роением.

Женщина с ребёнком на руках упала на колени. Ребёнок хрипел, лицо в предрассветном свете казалось синим, но я не мог определить точно — слишком далеко, слишком мало света. Другая женщина кричала, что муж умер на тропе час назад, что они оставили тело, что звери придут, что нельзя так, нельзя, нельзя.

Мужчина с обожжённым лицом шагнул к ней, положил руку на плечо и сказал что-то негромко. Она замолчала. Он повернулся к стене, нашёл глазами Аскера, потом меня на вышке.

— Мы из Мшистой Развилки, — сказал он. Голос низкий, ровный, привыкший перекрывать шум кузнечных мехов. — Тридцать два человека. Остальные с тропы, из разных мест — прибились по дороге. Мы не просим еды — мы просим лекаря.

Я спустился с вышки. Ступеньки знакомо скрипели, перила знакомо шатались, но мир вокруг был другим, потому что у ворот стояла сотня человек, и каждый из них нёс в крови либо болезнь, либо страх перед ней, и разница между первым и вторым определяла, будут они жить или нет.

Я видел такое один раз — на Земле, в прошлой жизни, которая с каждым днём казалась всё более далёкой и всё менее реальной. Авария на шахте «Северная», обрушение кровли, взрыв метана, сорок два пострадавших одновременно в приёмном покое районной больницы на двенадцать коек. Я тогда был вторым хирургом, мне было двадцать восемь, и старший, Павел Андреевич, положил мне руку на плечо и сказал: «Триаж, Саша. Красные на стол. Жёлтые в коридор. Чёрные к стене. Не думай, не жалей, не останавливайся. Думать будешь потом, жалеть будешь потом — сейчас сортируй».

Я прошёл мимо Аскера, который посторонился, не сказав ни слова, потому что он умел читать лица и понял по моему, что сейчас не время для обсуждений, и вышел к баррикаде.

Толпа смотрела на меня. Сотня пар глаз — усталых, испуганных, больных, мёртвых, и в каждой паре стоял один и тот же вопрос, который я слышал без слов, потому что он звучал одинаково на любом языке и в любом мире: «Я буду жить?»

— Меня зовут Александр, я лекарь в этом месте, — сказал, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Сейчас я осмотрю каждого. Для этого мне нужно, чтобы вы встали в одну линию вдоль тропы плечо к плечу. Детей на руки. Лежачих оставить на носилках.

Мужчина с обожжённым лицом кивнул и повернулся к толпе.

— Слышали? Встали! Линия! Кто не держится, помогите