Хроники Дердейна. Трилогия - Джек Холбрук Вэнс

– Лукавые отговорки! Вздумал за нос меня водить? – взревел Половиц. – С тобой все кончено, болтовня больше не поможет!

Бригадир ушел, а Этцвейн вернулся к занятиям на свирели.

Кретцель заметила явную рассеянность ученика и поинтересовалась ее причиной. Этцвейн объяснил, что бригадир собрался донести на него охранникам. Старуха пронзительно хихикнула:

– Болван Половиц, зловредное ничтожество! Да он не стоит урчания в кишках ахульфа! На тебя Половиц не донесет – побоится соврать. Кха не дураки, все соображают! Давай-ка я тебе сыграю напев две тысячи двадцать три – про то, как колорезы задушили камневала, продавившего им сухомох. Пусть только Половиц осмелится на тебя палец поднять! Сыграй одиннадцатую фразу – он тут же спасует. Или нет, еще лучше! Скажи старому хрычу, что в последнее время он заметно отлынивает и что ты поэтому разучиваешь напев Беспристрастной Инспекции. Давай, бери свирель! Забудь про Половица – погнусит да перестанет.

– Гастель Этцвейн! – заявил Половиц во время утренней гимнастики. – Приседаешь с грацией и проворностью беременного бегемота! Это даже на приседания-то не похоже, одно вихляние задом! Знаменитый виртуоз изволит задирать нос и не снисходит до наших низменных упражнений? Что молчишь? Отвечай, когда спрашивают! Сколько еще я должен выносить твою наглость?

– Нисколько, – отозвался Этцвейн. – Если вашему терпению пришел конец, позовите надзирателя – вот он идет. По счастливой случайности я захватил с собой свирель. Пусть надзиратель нас рассудит – я ему сыграю напев Беспристрастной Инспекции.

Глаза Половица налились кровью, челюсть медленно отвисла – впрочем, он тут же захлопнул рот. Бригадир обернулся, будто собираясь позвать проходящего мимо чернокожего циклопа, и сделал вид, что сдерживается исключительно благодаря невероятному усилию воли:

– Что же получается? Кха спустит в отхожую яму тебя и половину остальных колченогих кретинов. А мне придется вытягивать за уши новую бригаду, еще хуже прежней? Мы теряем время! Ну-ка живо! Еще сорок приседаний, и чтобы больше никто у меня не тухтел!

Вечером Кретцель полюбопытствовала:

– Как поживает наш друг Половиц?

– Бригадира не узнать! – изобразил недоумение Этцвейн. – Не злобствует, не бесится, нравоучений не читает. Кроткий, пугливый, как птенчик лугового стрекача. Даже тренироваться стало интересно – каждый делает, что хочет.

Переводчица молчала. Этцвейн поднес свирель к губам, но заметил слезу на пепельной щеке старухи и опустил инструмент:

– Что тебя огорчает?

Кретцель растерла лицо руками:

– Я забыла Дердейн. Стараюсь не вспоминать – память печальна, печаль убивает. Но достаточно услышать одно слово, и все былое оживает: я вспомнила луга над Эльшукайскими прудами, где у моих родителей была ферма… Маленькой девочкой я любила забегать в высокую нескошенную траву, оставляя длинные борозды, – и как-то раз спугнула с гнезда пару стрекачей. Однажды я забежала дальше, чем обычно, глубоко в густую траву выше роста, а когда выбралась наружу, наткнулась на чьи-то ноги, подняла голову – и увидела ухмыляющуюся рожу Мольска, охотника на рабов. Он засунул меня в мешок, и я больше никогда не видела Эльшукайские пруды… Жить мне осталось недолго. Кости мои смешаются со здешней гнилой черной землей – и я снова буду дома, на солнечных лугах.

Этцвейн сыграл на свирели задумчивую мелодию:

– Когда тебя привезли на Кхахеи, здесь было много рабов?

– Наша бригада прибыла одной из первых – тогда почти всех истребляли, выращивая рогушкоев. Я спаслась, потому что выучила Песнь. Остальных замучили – в живых остались двое или трое. В том числе старый хрыч Половиц.

– И за все это время никто не убежал?

– Бежать? Куда? Весь мир – тюрьма!

– Если бы я мог, то как-нибудь навредил бы асутрам. И полезно, и приятно.

Кретцель безразлично пожала плечами:

– Когда-то я тоже так думала, а теперь… Я слишком долго играла Великую Песнь. Иногда мне кажется, что я кха.

Этцвейн вспомнил кха, бешено уничтожавшего асутру Хозмана Хриплого у постоялого двора в Шахфе. Что вызвало в нем вспышку ярости? Если бы все кха на Кхахеи поддались такому же порыву, от захребетников не осталось бы ни следа. Этцвейн осознал, что в действительности очень мало знает об одноглазых аборигенах, о том, как они живут, каков их склад ума. Он принялся расспрашивать переводчицу, но та сразу рассердилась и раздраженно посоветовала ему прилежнее запоминать Великую Песнь.

Этцвейн возразил:

– Я выучил двадцать два напева. Осталось запомнить больше четырнадцати тысяч. Я буду глубоким стариком прежде, чем найду ответы на свои вопросы.

– А я к тому времени откину копыта! – отрезала Кретцель. – Бери инструмент и кончай болтать. Заметь, что в конце второй фразы звучит двойное стаккато. Это часто применяемый символ, передающий страстность утверждения. Кха – храбрый, отчаянный народ. Их история – бесконечная вереница плачевных катастроф. Они не сдаются. Двойное стаккато выражает именно такое упрямство, вызов, брошенный в лицо судьбе.

Старый крикун и задира Половиц с пугающей внезапностью превратился в угрюмого молчальника, уделявшего упражнениям лишь поверхностное внимание. Напряжение, нагнетавшееся угрозами бригадира, разрядилось – мрачные, скучающие рабы ежедневно повторяли давно заученные движения и приемы.

Тупая безнадежность наполняла каждую минуту существования Этцвейна. Он начинал ощущать некое самоотстранение, раздвоение внутреннего сознания и внешней рутины – ум, будто отступивший на безопасное расстояние от бессмысленности бытия, безучастно, без интереса наблюдал за функциями тела.

Даже Великая Песнь уже не помогала вернуться к действительности. День за днем Этцвейн прилежно брал уроки у старой переводчицы, день за днем запоминал новые напевы и их значение. Но тяжкая мысль о том, что ему придется всю жизнь повторять фальшивые пересвисты кха, подавляла его – вся затея представлялась бессмысленной, невыполнимой, напрасной. Ну хорошо, он выучит четырнадцать тысяч напевов – что дальше? Сидеть в конуре, как Кретцель, и натаскивать очередного узника? Бездействие приводило Этцвейна в ярость, он гневно укорял себя: «Я победил рогушкоев! Я сопротивлялся, я думал и находил решения! Смирение смерти подобно – я не покорюсь! Настало время разбудить в себе дремлющие силы и подчинить судьбу своей воле!»

Так убеждал себя Этцвейн и, воспрянув духом, замышлял восстание, саботаж, партизанские вылазки, поимку и обмен заложников, захват бронзового звездолета-диска, бесполезно простаивавшего на дворе, всевозможные способы ведения переговоров с асутрами с помощью кха… Каждый план разбивался об одно и то же препятствие – практическую неосуществимость. Отчаявшись, Этцвейн попытался организовать группу единомышленников, но столкнулся с разочаровывающим всеобщим безразличием. Откликнулся только один из заключенных, задумчивый сухопарый субъект из каразского округа Сапровно по имени Шапан – так в Каразе называли жесткий сорняк с цепкими усиками, походившими на рыбацкие крючки. Шапан, казалось, живо заинтересовался взглядами Этцвейна, и Этцвейн уже почувствовал, что наконец нашел товарища и союзника, когда Кретцель во время одного из уроков заметила между прочим, что Шапана считают самым подлым провокатором в лагере:

– Из-за него сгинули человек двенадцать. Он поддакивает каждому, кто строит