По прозвищу Святой. Книга пятая. - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Немного — это сколько?

— Бокал сухого красного вина в день, — сказал Максим. — Это даже полезно. Но небольше.

— Бокал вина! — фыркнул писатель. — Женская доза. Для меня литр — только лёгкая разминка.

— В этом-то и проблема, — вздохнул Максим.

— Ты говоришь, как врач, — сказал Хемингуэй. — Причём врач-зануда. Разве ты врач?

— Нет, но кое-что в этом смыслю, уж поверьте.

— Верю, — сказал Хемингуэй. — Не знаю почему, но верю. Есть в тебе, парень, что-то такое… — он прищёлкнул пальцами. — Что-то настоящее, чему веришь. Но. Скажу сразу. Даже если ты и прав, а ты наверняка прав, я не стану менять свой образ жизни, чтобы прожить на десяток лет больше. К чёрту. Не в моём характере.

— Но хотели бы? — спросил Максим.

— Что? Прожить дольше?

— Да. И прожить дольше и сделать больше. Написать больше книг. Дольше любить женщин. Путешествовать, охотиться, ловить рыбу, водить машину и боксировать. Дольше получать удовольствие от выпивки, в конце концов, но не злоупотребляя этим.

— Дурацкий вопрос, уж извини. Конечно! Хотел бы я посмотреть на того человека, кто бы отказался.

— Я могу это сделать, — просто сказал Максим.

— Брось, — сказал Хемингуэй. — Шутка заходит слишком далеко.

— Это не шутка. Волею судьбы в моём распоряжении имеется средство, которое излечит ваш организм от всех имеющихся болезней, даже тех, которые только собираются проявиться в будущем. Очистит его от накопившихся шлаков, омолодит и оздоровит. После этого вы гарантированно получите лет двадцать полнокровной жизни к тому, что отпущено вам сейчас. Разумеется, если не вздумаете покончить с ней дурацким самоубийством.

— Почему дурацким? Иногда самоубийство — единственный выход.

— Нет, — покачал головой Максим. — Настоящий человек, мужчина, не сдаётся никогда. Потому что мы не можем знать, что нам уготовано в следующее мгновение бытия. Да вы и сами это знаете.

— Чудесное спасение? — кривовато усмехнулся Хемингуэй. — Ну-ну. Расскажи это морпехам, как у нас говорят.

— Великому русскому писателю Фёдору Достоевскому в возрасте двадцати девяти лет был вынесен смертный приговор, — сказал Максим. — Его должны были расстрелять. Приговор отменили за минуту до исполнения.

Хемингуэй посмотрел на Максима неожиданно пронзительным ясным и трезвым взглядом. Откуда ни возьмись, появился чёрно-белый кот. Прыгнул писателю наколени, ткнулся головой в ладонь, требуя ласки.

— Бойз, Бойз, — Хемингуэй погладил кота, почесал ему шейку. — Хороший мой.

Кот замурчал, улёгся, прикрыл глаза от удовольствия.

— Ты сам долго собираешься жить? — спросил Хемингуэй.

— Если не убьют, ещё лет семьдесят, — ответил Максим. — Или даже больше.

— Ого, — усмехнулся Хэм. — Неплохо намерил.

Максим молча улыбнулся.

— Давай так, — сказал Хемингуэй. — Сейчас я тебе ничего не скажу. Но найди меня через десять лет. Думаю, что буду здесь же, на Кубе. Тогда и решим. Если, конечно, уговор останется в силе.

— Останется, — сказал Максим. — Что ж, это, пожалуй, мудро. Обещаю. Будем живы — найду.

На следующий утро великий писатель был хмур и неразговорчив. Накануне одним дайкири не обошлось, он прилично выпил вина во время обеда и хорошо добавил виски со льдом вечером за ужином.

Максим заметил, как Хэм, прихлёбывая кофе, посматривает на початую бутылку виски, стоящую на столе, и сказал:

— Могувылечить. Как рукой снимет.

— Что, заметно?

— Заметно.

— От похмелья есть только два лекарства, — сказал Хемингуэй. — Полстакана виски или время. Первое — быстрое и потом наверняка захочется добавить ещё. Второе долгое. Просто перетерпеть, и к обеду отпустит.

— Нам ехать, — сказал Максим. — Поэтому ни первое, ни второе не поможет. Разве что за, а руль сяду я.

— Ну уж нет, — сказал Хэм. — То есть, не то, чтобы я тебе не доверял, но…

— Тогда примите моё лекарство, — сказал Максим. — Я настаиваю. С нами моя жена и двое фактически новорожденных. Не заставляйте меня о них беспокоиться. Или можно отложить выезд на завтра. С условием, что сегодня вы не будете пить.

— На завтра не получится, завтра мы уже должны быть в Гуантанамо, иначе все мои планы полетят к чёрту.

— Тогда лекарство. Или я сажусь за руль.

— Хм. А оно точно поможет?

— Гарантирую.

— Уговорил, давай.

Максим протянул капсулу каспарамида — мощного антиалкогольного и антипохмельного средства из будущего, название которого фармацевты СССР 2.0, не мудрствуя лукаво, взяли прямо из знаменитой повести братьев Стругацких, продолжающей жить и в двадцать первом веке [1].

Хемингуэй повертел капсулу в пальцах, разглядывая, затем проглотил, запил водой.

— Минут пять-десять, — сказал Максим.

Действие каспарамида, как и всегда, оказалось поистине волшебным. Уже через три минуты глаза Хемингуэя удивлённо распахнулись, а ещё через две он заявил, что похмелье, действительно, сняло, как рукой.

— Поразительно. Впервые такое зелье встречаю. Как называется?

— Каспарамид, но название ничего вам не даст, его нет в продаже.

— А за хорошие деньги?

— Нет.

— Даже за очень хорошие?

— Ограниченная экспериментальная партия, — сказал Максим. — Сделано в Советском Союзе. Если хотите, могу оставить упаковку из дюжины капсул, но учтите, что больше не будет. Употреблять только в самом крайнем случае.

— Давайте, — согласился Хемингуэй. — Дюжина таких избавлений от похмелья — это царский подарок. Кстати, о подарках. Ты, надеюсь, читаешь по-английски?

— Не так хорошо как по-русски или по-немецки, но — да, читаю.

Хемингуэй ушёл в дом и вскоре вернулся с книгой в руках. В верхней части чёрной обложки крупным чётким красным шрифтом было напечатано название. For Whom theBell Tolls. Ниже шла полоса с изображением чёрно-белых гор на фоне голубого неба и какого-то здания с красной крышей, похожего на церковь. В нижней части обложки белым «рукописным» курсивом — Ernest Hemingway.

— Ого, — сказал Максим. — Это ваш последний роман?

Он читал «По ком звонит колокол», но, разумеется, должен был притвориться, что видит эту книгу впервые. В какой-то мере так и было, — раньше ему не попадалось первое издание «По ком звонит колокол» на английском языке.

— Да. В сороковом году только вышел. Я там подписал.

Максим открыл, посмотрел. На титульном листе размашистым почерком было написано: With all best wishes to Max and Ludmila