Зона 51 - Патрик О`Лири

Нет. Это имя мне ни о чем не говорит.

Нет, это тоже.

Мистер, я вам прямо скажу. Женщина знает своего мужчину. Если у мужчины есть тайны, то на это есть причина. Может, он что-то защищает. Может, предан высшему делу. Может, у него особый дар и его нельзя судить, как остальных людей. Людей вроде вас.

Ничего об этом не знаю.

И об этом.

Мы люди простые. Любим хорошо поработать, хорошо поесть и сходить в церковь – по средам и воскресеньям. А вы так о себе сказать можете?

Я вдова. Правительство обеспечивает меня пенсией, хвала Иисусу. Я не спрашиваю, заслужил он ее или нет. Нет уж, сэр. Мне денег хватает, а причин сомневаться у меня нет.

Человек чести, что бы вы ни говорили.

Слушайте. Сходите к каминной полке и принесите пурпурную шкатулку. Вот именно. Это его. А это на латыни.

Куп перевел. «За достойное поведение, выдающуюся доблесть, неоспоримую храбрость» [9].

А, вот что там говорится? Ну, это все правда. Такую штуковину на Канзасской ярмарке штата не выиграешь.

Уж поверьте, вы ошиблись человеком.

Конечно узнаю. Это Рэнди. Он был у них самым молодым сержантом. Муж говорил, переводчик. Знаток языка. Он приходил к нам на курочку по воскресеньям.

Восемнадцать? Восемнадцать? Как по мне, скорее двенадцать. Такой бледненький. И глаза у него были странные, темно-голубые.

Ну, после ужина они обычно допоздна играли в шахматы.

Сказать по правде, я не понимала и половины того, о чем они болтали.

Я вам одно скажу. Рэнди – единственный, кто побеждал моего мужа в шахматах.

Нет, ничего такого. Я все сожгла.

Потому что мне так сказали, вот почему!

Я получила ту фотографию и медаль, больше мне ничего не надо.

Нет, я не знаю, что случилось с Рэнди.

На похороны он не приходил.

Нет, я его не видела. Не удивлюсь, если однажды он заявится и попросит накормить. Ел он так, что за ушами трещало.

– 2018

– Похоже, один сбежал, – сказал я.

– Двое, – ответил Куп.

– Расскажи, кто еще сбежал.

Кто еще сбежал – 1995

Уинстон Куп нашел уголок в «Дейри Квин», где они с парнишкой могли посидеть наедине. Куп сказал, что хочет ему кое-что прочитать. Это была книжка в мягкой обложке и с золотым космическим кораблем на корешке.

Куп читал:

«Они бежали.

С ночного неба наверняка казалось, будто высокая бледная Дороти и крошечный Железный Дровосек неслись вприпрыжку по кукурузному полю – на встречу с Волшебником, в поисках дома и сердца. Но уже скоро становилось ясно, что они бегут не куда-то – они бегут от чего-то.

Мальчик и девочка: он – решительный, хотя куда меньше ее, тянул ее за собой без большого труда; она – высокая, неуклюжая и усталая, все еще в коротком коричневом платье в розовый цветочек – все том же платье, что носит уже месяц, ткань грязная и мокрая от пота, впитавшая в себя все ее запахи, ткань такая тонкая, что стала как вторая кожа – кожа, что трепетала и развевалась за ней, пока мальчик (который на нее даже не смотрел, не выпускал ее костлявое запястье, не давал оглянуться – ни на секунду) пропускал мимо ушей ее просьбы помедлить, дать передохнуть ее ногам – ногам распухшим, покрытым мозолями после того, как она неделями ходила туда-сюда по сырому цементу, так что теперь от каждого шага ноги простреливало болью, словно она наступала прямо на ломаные стебли, а не между ними, пока мальчик неустанно тянул ее за собой через золотую гниющую кукурузу.

Она знала, что он не помедлит и не остановится.

Он тянул за собой, глядя только на высокие желтые ряды, образовывавшие перед ними проход, будто узкие колонны храма. Он бежал трусцой, четыре шага на каждые ее два, отрывая глаза от тропинки, только чтобы быстро взглянуть на садящееся перед ними солнце, по которому они правили путь. Он знал, что им нужно успеть куда-то дотемна, пока не взяли их след, пока не заметили их исчезновение, пока за ними не отправили погоню.

Наконец ее вспотевшая рука выскользнула из его ладони – и она упала. И тогда у него уже не осталось выбора. Он повернулся, увидев, как она лежит на земле, всхлипывает меж рядов кукурузы, уходивших высоко вверх над его головой. Половину ее лица покрывала грязь, в слипшиеся русые волосы набились сор, травинки, кукурузная шелуха. Он поймал себя на том, что любуется ее красотой.

– Вставай, – сказал он.

Ее взгляд резал по живому. Будто это он ее похитил, держал в плену; будто не он ее герой, не он спасает ей жизнь.

В его голубых глазах она видела только холодную решимость сделать то, что должно.

„Он прямо как они, – подумала она. – Со льдом в сердце“.

– Они скоро будут здесь, – сказал он.

Ее выражение и язык тела изменились моментально, будто он щелкнул кнутом. Он имел в виду Семью. Но не просто страх перехватил ее дыхание и заставил проглотить все всхлипы. Она поверила мальчику на слово; она привыкла ему верить.

Поднималась она постепенно, разгибаясь хрупко и неуверенно, как марионетка. Мальчик не отводил от нее взгляда, и, когда его голова уже запрокинулась, глаза отметили ее бледность – такую непохожую на его, такую неестественную – итог депривации света, которая выпила всю тень из кожи. Он отметил рост девочки, две шишки на ее плечах, натягивавших тонкую ткань ее платья, когда она распрямлялась между высящихся стеблей, озаренных и согретых заходящим солнцем. Он никогда не видел ее на свету. На миг ему вспомнились святые с карточек, которые его мама когда-то приносила с похорон: тощие, замученные, но любимые, сияющие от своей жертвенности.

Они бежали дальше.

Далеко они не ушли, когда на них легла тень. Она съежилась от ее прохлады. Он вздрогнул, и они посмотрели наверх. Солнце заслонило облако странной формы – серый нимб, упрямый и темный в сердцевине, полыхавший белым по краям.

Долго они стояли неподвижно и глядели, как туча размазывает солнце, как неторопливый грузовой корабль.

– Мы не успеем, – прошептала она. – Да?

Вопрос его потряс. Он так переживал из-за своего решения расстаться с семьей, покинуть дом и спасти ее, что ему и в голову не приходило: это-то еще было самое простое. В отличие от нее,