"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира почувствовала, как последние остатки тепла исчезают из-под халата: колени задрожали, ступни стали словно деревянными, пальцы рук вцепились в ткань — она сжала кулаки так, что побелели костяшки, будто хотела удержать в ладонях ускользающее тепло. Исчезла и хрупкая надежда — та, что всегда пряталась где-то под кожей в особенно долгие зимние ночи: что ночь пощадит, что будет хоть немного мягче, что можно переждать, отсидеться, не дожидаясь беды.

Но не было ни одного шанса. Она стояла прямо, ни шагу назад, ни вздрагивания — только взгляд твёрдый, устремлённый прямо на него, будто натянутый канат. Губы сжались в узкую, болезненную линию, скулы свело, челюсть затрещала, как ремень, пережавший слишком крепко. Внутри всё напряглось, будто готовясь к удару.

Владимир дышал тяжело, порывисто, грудная клетка вздымалась и опадала неровными рывками, плечи то опускались, то снова напрягались, словно пытались выдержать неведомую ношу. Он не произнёс ни слова; стоял, не двигаясь, и только взгляд его сверлил, прожигал насквозь, холоднел всё сильнее, становился тяжёлым, как будто сейчас рухнет и раздавит. В этом взгляде было что-то мучительное, злое, неотступное — и Кира почувствовала, как подступает дрожь, как начинают жечь глаза, хочется опустить голову, спрятаться, отвести взгляд, но она вцепилась в себя изнутри, прикусила щёку, терпя эту боль, лишь бы не выдать слабость.

Он вдруг выдохнул резко, с резким, почти свистящим звуком — не воздух, а всю накопленную досаду, нетерпение, будто сплюнул раздражение на пол.

— Я хочу тебя. Сейчас.

Голос прозвучал сухо, резко, как удар. В этих словах была злость, даже что-то изломанное, словно он сам удивился их грубости, но не стал отступать. Кира замерла, не сразу поняв, что это не угроза, не бред или какой-то страшный сон, а самая простая, жёсткая, прямая мужская требовательность, в которой не было ни жалости, ни запроса — только сухой приказ, как лёд, хрустящий под ногами.

— Ты слышала? Я сказал, — он повторил глухо, сиплым голосом, в котором появилась трещина, словно дыхание срывалось на шепот. — Не вздумай отворачиваться.

Она медленно подняла глаза, из последних сил удерживая выражение лица неподвижным.

— Я не твоя, — сказала она, не повышая голоса, но каждое слово отдавалось в воздухе твёрдо, будто шаг по насту морозным утром.

Владимир вдруг метнулся вперёд, не оставив и малейшей паузы между замыслом и действием: тяжёлая тень отваливалась от стены, и вот его рука — широкая, с замёрзшими, потрескавшимися суставами, огрубевшими от постоянного холода и тяжёлой работы, — обхватила её запястье. Схватил резко, почти хищно, пальцы сомкнулись с такой силой, что в тишине ясно щёлкнули кости — едва слышно, но отчётливо для неё, будто внутри разломилось что‑то упрямое и хрупкое сразу. Боль мгновенно полоснула по всей руке, по цепочке нервов метнулась к плечу; пальцы затекли, онемели, по коже побежали мурашки — от холода ли, от страха ли, не понять. Сухожилия вздулись, костяшки его пальцев покраснели ещё больше, налились кровью, и вся его тяжёлая ладонь как будто сжимала не только руку, но и всё её маленькое, обессиленное тело.

Она попыталась выдернуть ладонь, но его хватка была такой, что все её усилия — тщетны, беззвучны, как попытка вырваться из ледяного сугроба.

— Молчать! — выдохнул он коротко, почти рычанием, голос прорезал воздух. — Ты будешь моей. Ты уже моя! Хватит прятаться! Хватит смотреть на меня так, будто я для тебя — пустое место!

Владимир говорил быстро, с хрипотой, как будто каждое слово надо было вытолкнуть силой. Пальцы его ещё сильнее сжались, и Кира почувствовала, как кожа на запястье натянулась до боли, сердце глухо ударило под рёбрами.

— Пусти, — сказала она, не громко, но отчётливо, не отводя глаз. — Я не твоя. Никогда.

Владимир резко дёрнулся, почти швырнул её к стене, прижал запястье так, что плечо затекло, и расстояние между ними стало совсем никаким — она чувствовала запах его дыхания, тяжёлого, горячего, насыщенного чем-то острым, каким-то страхом, может быть, или отчаянием.

— Замолчи! — почти выкрикнул он, и от этого крика будто стены сдвинулись, стало темнее и теснее. — Ты мне всю душу выела. Я устал ждать, слышишь? Я князь. Я имею право!

Она смотрела на него в упор, дыхание сбивалось, но голос её звучал ровно, даже холодно, будто через лёд:

— Ты имеешь только силу, — сказала она. — Но не право.

Он вдруг застыл, точно упёрся лбом в невидимую стену, и вся его сила, вся эта страшная, тяжёлая решимость сразу остановилась, осела, как кусок льда на каменном полу. Лицо его — грубое, с обветренной кожей и резкими морщинами по углам рта — пошло пятнами, багровыми и серыми; щеки порозовели, но не от холода, а будто от стыда или неукротимой злости, которую он больше не мог скрыть. Глаза — тёмные, синие, всегда чуть с прищуром — теперь были широко раскрыты, не моргая, выжидающе: взгляд остановился на ней так, что казалось, он смотрит и видит сразу всё, до самого сердца, до последней мысли.

Дыхание его стало ещё тяжелее, глубокое, срывалось с губ с хрипом, и каждый выдох будто обжигал лицо Киры — горячий, густой пар ложился между ними стеной, превращая крохотное пространство в ловушку, в клетку, где уже невозможно было сделать ни шага, ни вдоха, не столкнувшись друг с другом. Воздуха почти не осталось, комната сжалась до размеров их боли, напряжение било по вискам, не давало пошевелиться, не отпускало ни его, ни её.

— Ты думаешь, ты тут кто? — выкрикнул он, и в голосе звенело что‑то рваное, злое, почти безумное. — Думаешь, ты выше всех? Ты... да кто ты вообще, чтобы говорить мне «нет»?!

Кира подняла голову, медленно, будто ей приходилось отрывать шею от камня. Глаза её были сухие, блестящие, как у человека, пережившего уже всё, кроме страха.

— Я человек. Не вещь. Не твоя, — ответила она тихо, но каждое слово упало в воздух, как капля в раскалённое железо.

Он дернулся вперёд, почти с хрипом:

— Всё тут мои! Всё — моё! Этот терем, эти стены, все, кто в нём дышит! — голос срывался, перекатывался в крик. — Я за тебя кровью платил! Я за тебя...

— Тебе никто не должен, — перебила она ровно, почти без интонации, но от этого только сильнее. — Ни одна женщина. Ни один человек.

Её рука горела под его