Великий реформатор - Денис Старый

— Горн усмехнулся, поправив кружевной манжет. — К тому моменту, когда ваш царь узнает о падении Пскова, здесь будет стоять половина шведской армии. А вы, варвары, усвоите урок просвещенной Европы.

Горн брезгливо поморщился, достал надушенный платок и прижал его к носу, словно запах русской крови оскорблял его обоняние. Напускное. Этот нос привык и к дерьму и к запаху гнили, миазмов. А в Пскове на удивление всего этого привычного и не было. Только что запах крови.

— Выпороть их прилюдно на торговой площади, — спокойным, будничным тоном вынес свой вердикт нынешний верховный судья Пскова. — Кнутом. До костей. Чтобы весь город видел, чего стоит власть их царя. А тех, кто выживет после экзекуции, заковать в кандалы и отвезти в Нарву. Кинуть в сырой каземат. Мало ли, вдруг этот мусор еще пригодится нам при подписании мирного договора с московитами для обмена пленными. Уведите скот.

Сейшерн побледнел, скрипнул зубами, но козырнул. Так относится к дворянам? К служивым людям? А если он, ротмистр Сейшерн, окажется в плену? Такое же унижение испытает?

— Слушаюсь, господин фельдмаршал, — между тем отчеканил офицер.

Когда окровавленных пленников выволокли из залы, Горн откинулся на спинку воеводского кресла, прикрыл глаза и удовлетворенно вздохнул. Восточная Ливония была у его ног. И теперь никто не смел сказать, что Бенгт Горн не умеет переписывать карты империй.

И пусть Новгород еще не взят, но то, что требовалось от Горна он выполнил, считал, что даже с честью. Но имел крайне ошибочное понимание, что есть такое… честь.

* * *

Москва.

21 декабря 1684 года.

Москва задыхалась. И не только от тяжелого, предзимнего свинцового неба, нависшего над маковками кремлевских соборов, но и от удушающего ужаса, ползущего по узким коридорам дворца. Гнев государя словно бы перекидывался на других и уже можно говорить, что гневался весь стольный град, а может и Россия.

И хотели бы бояре придержать новости о начале войны и о том, что шведы, вероломно, лишь после указав, что какой-то там отряд… Чушь никакого отряда быть и не должно. А был бы, так мало ли… Вон с поляками каждый год, а то и чаще, появляются разные отряды, которые ходят «погулять», как русские, так и польские. Ну что? Разве же из-за этого войны начинаются?

Или же зерновая сделка. Мол, Россия не соблюдает ее условия, потому вот и… Ну и вооружение, что Москва собирается напасть. Много разных претензий, но ничего серьезного, что могло было бы действительной причиной войны.

В Грановитой палате стояла такая тишина, что было слышно, как трещат свечи в тяжелых серебряных шандалах и как капает горячий воск на дубовые полы. Бояре, частью облаченные в тяжелые парчовые ферязи и собольи шапки, стояли вдоль стен, вжав головы в плечи. Никто не смел поднять глаз.

Боярин Матвеев в этот раз оделся в европейское, иные в по-польской моде, были еще двое бояр, что европейские платья нацепили на себя. Прознали, что Петр благоволил к европейскому. Так на Артамоне Сергеевиче платье выглядело на удивление неплохо, как и парик. А на других… не очень.

Посреди палаты метался царь. И на нем так же было европейское платье. Но не в этом дело. Петр Алексеевич излучал такую злость, что казалось молнии сейчас будут от него разлетаться.

Молодой, не по годам высокий, нескладный, с порывистыми, дергаными движениями, Петр напоминал запертого в клетке льва. Нет… Льва как раз нужно было убивать, шведского льва. А метался русский медведь, может слегка и медлительный, но если уж его потревожить…

Лицо Петра Алексеевича исказила судорога, правая щека мелко подергивалась — верный признак того, что государь пребывает в состоянии неконтролируемого бешенства. В руке он сжимал смятую, истерзанную бумагу — письмо из Новгорода.

— Сдали… — голос Петра сорвался на хриплый, страшный шепот, от которого у старых бояр по спинам побежал ледяной пот. Царь резко остановился, обвел присутствующих безумным взглядом и вдруг заорал во всю мощь своих легких: — Псков сдали!!! Без боя! Без единого пушечного выстрела! Как кур в ощип шведу отдали! Вот где ваши стрельцы, да поместные. А были бы там преображенцы мои, то не было бы такого.

Он швырнул смятую реляцию прямо в лицо стоящему ближе всех думному дьяку. Тот покорно зажмурился, не смея увернуться.

— Крепость, которую Баторий взять не смог! Твердыню о ста пушках! Шведская собака Горн вошел туда, как к себе в спальню! — Петр схватил со стола тяжелый кубок и с силой швырнул его в стену. Кубок со звоном отлетел, оставив на штукатурке вмятину. — А где были дозоры⁈ Где были пикеты⁈ Проспали⁈ Водку жрали⁈ Баб мяли?

И был царь грозен. Впервые таким, что и мудрые мужи не смели возражать государю. Неужели вырос? Мужним стал?

Из толпы бояр медленно, тяжело опираясь на посох, выступил фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Он был живым воплощением той, старой Руси, которую Петр так отчаянно пытался перекроить. Широкая окладистая борода, тяжелый взгляд из-под кустистых бровей, расшитый золотом кафтан. Старик много повоевал на своем веку, ходил на турок и поляков. А последние победы, да и взятие Крыма, делало все же его несколько выше иных бояр, если вопрос касался, конечно, войны.

— Не вели казнить, надежа-государь, вели слово молвить, — басовито, неспешно начал Ромодановский, кланяясь. — Беда великая, спору нет. Но швед татем пришел, хитростью. Надобно полки собирать, да степенно к Пскову идти. С обозами, с нарядом пушечным. Осаду править по всем правилам воинским, шанцы рыть… К лету, глядишь, и выбьем супостата.

Петр замер. Его глаза расширились, а лицо пошло красными пятнами. Он медленно подошел к старому фельдмаршалу, возвышаясь над ним на целую голову.

— Степенно⁈ — прошипел царь, брызгая слюной. — Шанцы рыть⁈ К лету⁈ Да швед к лету в Новгороде будет! А осенью он тебе, старый ты пень, бороду в Москве подожжет! А как воевал ты в Крыму? А? Или Стрельчин воевал, а ты степенно… шанцы?

— Государь… — попытался возразить Ромодановский, но Петр не дал ему договорить.

— Молчать! — рявкнул Петр так, что зазвенели окна. — Воевать со шведом по-старому удумал⁈ Да шведская пехота твои стрелецкие полки в чистом поле по ветру пустит! У них дисциплина, у них мушкеты бьют как часы, а твои ратники пищали заряжают, пока швед три раза выстрелить успеет! Ты, Григорий Григорьевич, воевать с настоящим европейским войском не умеешь. Ты во вчерашнем дне застрял! Сколь ты