Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ещё шаг — и ты докажешь это, — сказала она.

Он остановился прямо перед ней, едва не задевая плечом. Фигура его заслонила свет от очага, тень легла на лицо Киры. Владимир тяжело дышал, каждый вдох будто стучал в груди, глухо, резко — как удары молота по кузнечной наковальне.

В груди у него всё сжималось, жилы на шее натянулись, губы были сжаты, брови сведены в одну линию. Лицо перекосилось от напряжения, взгляд стал почти невыносимо тяжёлым. Он молчал, и в этом молчании было больше угрозы, чем в любом слове или выкрике.

Кира стояла прямо, не опуская глаз, в воздухе между ними оставалась только вибрация напряжённого, сбившегося дыхания. Всё вокруг будто остановилось, даже свечи горели тише.

— Я… не… — он сжал виски пальцами. — Господи…

Слуга шепнул. Дрожа.

— Княже, простите меня… я… я не хотел…

Владимир оттолкнул слугу — не резко, не грубо, а каким-то усталым, рассеянным движением, будто тот был всего лишь помехой, случайной преградой на пути. В этом жесте не было привычной злости, ни тяжёлой обиды, ни настоящей силы. Он просто поддел его ладонью под плечо и отодвинул в сторону, не глядя.

Слуга мягко покачнулся, не сопротивляясь, пятясь назад, пока не натолкнулся на край лавки. Голова его всё так же была опущена, руки дрожали, дыхание оставалось частым, сбивчивым.

В комнате раздался слабый скрип половиц, когда Кира сместилась чуть вперёд, всё ещё стоя между Владимиром и остальными. Воздух казался густым, в нём было больше усталости, чем угрозы.

— Иди. Вали отсюда, пока я… иди!

Слуга рывком вскочил на ноги — дыхание его перехватило, лицо потемнело от стыда. Он не оглянулся, не сказал ни слова, только бросился к двери, почти спотыкаясь, сжимая в кулаке мокрую тряпку. За спиной остался сдавленный всхлип — тонкий, едва слышный, словно в этом движении пряталась вся его обида и страх.

Кира не сводила взгляда с Владимира. Лицо у неё было спокойное, закрытое, только в глазах темнела усталость. Она не шевелилась, не пыталась заговорить, только ждала, будто проверяла, кто сдастся первым.

Владимир долго молчал, смотрел куда-то себе под ноги, будто там, в тени от сапог, можно было найти ответы на то, что не сказать вслух. Его плечи медленно опустились, напряжение в лице чуть растаяло.

Потом он выдохнул — медленно, тяжело, будто сбрасывал с себя груз, который слишком долго держал внутри. Воздух в комнате стал мягче, напряжение поползло к углам, отступая вместе с ночной тенью.

— Это… это просто усталость. Поняла? Всего лишь… усталость.

— Я понимаю, — ответила Кира. — Пока что — понимаю.

Он вскинул голову.

— Что это значит?

— То, что я ещё вижу в тебе человека.

Пауза растянулась, длинная, глухая, будто время в светлице остановилось. Даже огонь в очаге почти не шевелился, только тени продолжали ползти по стенам, меняя очертания.

Владимир стоял, опустив плечи, глаза его блуждали где-то в стороне. Лицо потемнело, челюсти сжались, как будто ему не хватало воздуха в груди. Он не поднимал взгляда на Киру — избегал её глаз, словно не мог выдержать того, что видел в них.

Пальцы его сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Тишина висела в комнате, не давая никому возможности сделать первый шаг или произнести хоть одно лишнее слово.

— Не лезь ко мне сегодня, — сказал он устало. — Просто… не лезь.

Владимир развернулся резко, так что половицы под ногами жалобно заскрипели. Не глядя ни на кого, он вышел из светлицы, хлопнув дверью так, что полотенца на стенах дрогнули и свечи чуть не погасли от взметнувшегося сквозняка. Его шаги ещё долго отдавались в коридоре, глухо и тяжело, пока не стихли совсем.

Когда шум ушёл, тишина вернулась в комнату — вязкая, будто только сейчас воздух снова стал пригоден для дыхания. Кира медленно опустилась на лавку, ладонями сжав колени, закрыв глаза на миг. Плечи её опали, словно вся твёрдость мгновенно ушла вместе с напряжением. Дыхание стало глубже, лицо чуть побледнело.

Девушки вдоль стен переглянулись украдкой — осторожно, не веря, что опасность миновала. Одна, та, что всё это время пряла у очага, опустила пряжу на колени, прижала ладонь к груди и, не решаясь сразу встретиться взглядом с Кирой, едва слышно спросила:

— Княгиня… он сильно… был?

Кира покачала головой.

— Нет. Это… вспышка. Он устанет — пройдёт.

Она произнесла это твёрдо, не дрогнув ни голосом, ни взглядом. На лице её не было ни тени сомнения — только привычная усталость, чуть приглушённая мягким светом лучины. Вся фигура её будто закаменела — прямая спина, сцепленные на коленях пальцы, взгляд устремлён вперёд.

Но внутри всё отзывалось иначе, и в глубине сознания прозвучало тихо, будто кто-то чужой говорил из самой тени: «Это была трещина».

Она медленно, почти машинально, провела ладонью по лицу — почувствовала под пальцами липкую влагу, горячую кожу, следы дневной усталости. Веки дрогнули, на миг сомкнулись. Кира глубоко втянула воздух — травяной, пряный, густой, с тёплым запахом воска и горелого полена, которым была напитана вся светлица.

«Трещины не проходят. Они только растут».

Эта мысль отозвалась тяжестью где-то под рёбрами, оставив внутри едва заметный холод.

Горница держала в себе остатки дневного тепла, но тяжесть стояла такая, будто воздух сгустился, стал плотным, почти ощутимым на коже. Влажность стелилась по полу, поднимаясь с камней, пахла не только дымком, но и чем-то старым, затхлым, будто дерево давно не дышало. Где‑то за перегородкой ровно, беззаботно дышал Братислав; иногда он вздыхал во сне, и этот мягкий звук резко выделялся на фоне всей напряжённости, что застряла в стенах.

Кира стояла у лавки, сцепив пальцы, медленно перебирала травы. Сухие стебли щёлкали и ломались, крошась на доски, и этот мелкий, но явственный треск казался слишком громким в тишине. Она упрямо избегала взгляда на дверь — будто надеялась отсрочить то, что должно было случиться.

Дверь в терем вдруг скрипнула, хлопнула в торопливых, тяжёлых руках. Владимир ввалился внутрь шумно, с той развязной уверенностью, которая всегда напоминала, кто здесь хозяин. Только шаги его сейчас были жёстче, резче обычного; плащ сорвался с плеч, но он не стал ловить его — просто швырнул на пол, не попав на крюк, и ткань скользнула, зацепившись за лавку.

Кира вздрогнула, но не обернулась сразу. Травы продолжали ломаться в её пальцах,