"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он вдохнул глубже, и в груди будто что-то рвануло.

— Не уходи… — выдохнул он, тихо, почти беззвучно. — Ну, не уходи… Зачем ты так сделала?

Он вдруг сел прямо на пол, посреди рассыпанных вещей, так, как садятся дети в сундуке с сокровищами — растерянно, беспомощно. Рубаха лежала у него на коленях, он гладил ткань ладонью, будто пытался согреть её.

— Я не был тебе врагом… — говорил он, слова вырывались сквозь сжатое горло, с трудом, — я ошибался. Да… много. Кричал. Давил. Был, как чужой… Но это ведь всё можно было исправить, понимаешь? Можно. Я бы сделал… я бы всё сделал.

Он ударил себя раскрытой ладонью по груди, громко, с отчаянием:

— Ты слышишь? Я бы сделал!

В ответ — только тишина, глубокая, бесконечная, в которой глохли любые слова.

Он смотрел в темноту, туда, где раньше, у стены, она обычно сидела — согнувшись, с прялкой в руках, ловко управляясь с нитями, или штопая его старую одежду. В этом углу теперь лежала только тень, густая, холодная, неотзывчивая, и он долго не мог отвести взгляд, будто надеялся, что она сейчас выйдет из мрака и скажет ему хоть что-нибудь.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — выдохнул он в темноту, не сводя взгляда с пустого угла. — Хоть раз. Хоть как обычно: «Ты опять всё портишь, Владимир». Или — «не ори»… Или…

Слова оборвались, будто воздух в груди закончился. Он резко умолк, сжал виски обеими руками — больно, до звона.

— Чёрт… — проговорил, глухо, тяжело. — Я сижу и говорю теням. Ты понимаешь? Я — князь. А сижу и говорю. Потому что больше некому.

Он поднялся, но ноги не держали — пошатывался, как пьяный, плечи ходили ходуном, движения были резкими, неуверенными. Он начал ходить по комнате кругами, будто загнанный зверь, пятясь от стен к окну и обратно, каждый раз натыкаясь взглядом на вещи, которые больше не принадлежали никому.

— Ты не могла исчезнуть. Не могла… Люди не исчезают. Они…

Он вдруг осёкся, будто во рту пересохло, и сжал кулаки.

— Они не исчезают вот так. Без звука. Без следа.

Он схватил её гребень со столика, стиснул в пальцах, будто мог выжать из дерева хоть каплю ответа.

— Вот он здесь. А ты — нет… Как? Как так? Если бог забрал — почему ничего не сказал? Если это что-то ещё… я всё равно не понимаю, — голос сорвался на шёпот, затаившийся где-то под потолком.

Он подошёл к ложу, дотронулся до подушки — ткань была холодной, чуть скомканной, хранила вмятину её головы. Сел, опустив плечи, голова склонилась, руки дрожали.

— Я бы искал тебя всю жизнь… — тихо, почти беззвучно. — Ищу… и буду искать… Пока ноги держат. Пока ты сама не скажешь: хватит…

Фраза зависла в воздухе, не отзываясь ни эхом, ни шорохом. Владимир вдруг резко обернулся, всматриваясь в густую тень в углу, где когда-то она сидела с вязанием.

— Ты там?

Тишина была густой, липкой, чужой. Разумеется, никто не ответил. Ни шагов, ни голоса, ни шороха — только потрескивание остывающих углей да далекий стон зимнего ветра за ставнями.

Он продолжил, уже почти шёпотом:

— Ну если ты там… скажи мне. Хоть дыхни. Шагни. Шорох сделай. Ты ведь всегда шумно ходила. Я тебя по шагам узнавал…

Снова — только тишина, полная, глухая. Он опустился на колени рядом с её сундуком, нащупал крышку, приподнял — петли скрипнули, запах трав потянулся наружу.

Внутри — её ленты, аккуратно перевитые в косы, высохшие пучки душицы и зверобоя, несколько берестяных листов с неровными, будто торопливыми пометками. Он провёл пальцем по её почерку, ловя знакомые изгибы букв, и сердце сжалось: здесь она была жива — ещё вчера, ещё миг назад.

— Ты писала так, будто рука не поспевала за мыслью, — медленно проговорил он, вглядываясь в неровные строки на бересте. — Буквы сбивались, строки ползли вверх, потом резко падали вниз… Всегда коряво. Всегда живо. Как ты сама.

Он провёл большим пальцем по вдавленным линиям, повторяя изгибы, словно хотел нащупать ритм её дыхания, её нетерпение, ту особенную спешку, с которой она жила, будто времени ей всегда было меньше, чем всем остальным.

Тихий, сдавленный смешок вырвался у него из горла — не смех, а жалкая его тень.

— Я ненавидел твой почерк, — сказал он почти с упрёком, будто она могла услышать. — Говорил тебе: «Пиши разборчиво, Кира, хоть кто-то ведь читать будет». А теперь… — он замолчал, сглотнул, — теперь я бы отдал всё, чтобы увидеть ещё одну такую кривую букву. Одну строчку. Хоть точку в конце.

Он опустился на пол, прямо рядом с сундуком, обхватил голову руками, пальцы зарылись в волосы, сжали виски, будто пытались удержать мысли, не дать им рассыпаться.

— Скажи мне, — выдохнул он, глядя в темноту под лавкой, — что мне делать теперь? Как мне быть… без тебя. Без твоего голоса. Без того, как ты смотришь, когда злишься. Без…

Голос предал его, оборвался, будто нить, натянутая слишком сильно. Он замер, не дыша, потом резко выпрямился, с трудом поднялся на ноги. Тело не слушалось, будто было чужим, тяжёлым.

Он дошёл до середины комнаты и вдруг закричал — громко, отчаянно, так, что стены отозвались глухим эхом:

— Да скажи же хоть слово! Если ты слышишь меня — скажи! Скажи, что ты здесь! Хоть тень свою покажи! Хоть дыхание! Хоть что-нибудь!

Голос его метался по комнате, отражался от стен, возвращался и бил его самого, пустой и беспомощный. В ответ — ничего. Ни движения, ни скрипа, ни тёплого шороха, который она всегда оставляла за собой.

Он стоял так несколько мгновений, потом силы будто вышли из него. Он медленно опустился обратно на лавку, сгорбился, уронил голову на её рубаху. Ткань смялась под его щекой, запах трав и мыла ударил в нос, и от этого стало только больнее.

— Ладно… — прошептал он, почти беззвучно. — Я подожду. Сколько нужно. Неделю. Месяц. Год. Всю жизнь, если понадобится. Ты ведь всегда возвращалась ко мне после ссоры. Всегда. Даже когда говорила, что больше не придёшь.

Он замолчал, дыхание выровнялось, стало тяжёлым и редким. Глаза закрылись сами собой.

— Вернись, Кира… — добавил он едва слышно. — Пожалуйста. Хоть во