"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он всхлипнул или усмехнулся — коротко, неясно, словно и сам не знал, зачем говорит.

— А я тебе… я сказал — будешь моей. Глупо, как будто этого достаточно, как будто этими словами можно взять живое, упрямое, неподатливое…

Он привалился к саням, опёрся рукой о край, подался вперёд, и глаза его были полны усталости, тяжёлого, нескончаемого сожаления.

— Тогда не понял я… Ты ведь испугалась, вся дрожала, — он говорил почти шёпотом, вглядываясь в застывшее лицо. — А я подумал: упрямая, вот и всё. А ты — просто жила, просто была… А я…

Он отвернулся резко, плечи его дёрнулись. Глаза метнулись в сторону леса — тёмная полоса на горизонте, едва заметная за пеленой снежных вихрей.

— Я тебя сломал, — выдохнул он, с трудом, будто признание жгло язык. — С самого начала, ещё тогда…

Владимир стиснул зубы, быстро, грубо накрыл лицо шкурой — почти бросил мех, как щит между собой и прошлым.

— Поехали, — прохрипел он и не глядя вернулся на облучок, тяжело усевшись, будто с каждым движением у него отнималась часть силы.

Второй день вполз в его жизнь почти незаметно, такой же белый, лишённый звуков, как и первый: свет давил, скрип под полозьями был однообразен, а пар, вырывающийся из пасти коня, мгновенно замерзал в хрупкие нити. Но внутри Владимира всё уже сместилось — всё привычное стало чужим, всё простое сложным и болезненным.

Ночью он не сомкнул глаз: сидел, прижавшись спиной к саням, чувствовал холод в спине и шёпот ветра, слушал дыхание коня, мерное и живое, и свой собственный, рваный, сбивчивый голос, обращённый к тому, кто не отвечал. Слова уходили в темноту, таяли, как дыхание в морозе.

Утро пришло хрипом в горле — голос сел окончательно, и в этом сиплом, сломанном звуке слышалась не только усталость, но и смутный страх, что всё сказанное уйдёт без следа, растворится в пустоте.

— Слушай… — с трудом начал он, когда дорога вновь вытянулась длинной, прямой нитью сквозь белое пространство. Он оглянулся на сани — взгляд мутный, глаза резало от ветра, и влажность на ресницах не имела никакого отношения к снегу. — Я, наверное, должен был сказать это раньше…

Он моргнул, прикрывая глаза рукой, чувствуя жжение где-то глубоко, почти в самой душе.

— Прости…

Слово вырвалось тяжело, неловко, будто не принадлежало ему. Оно упало в холодный воздух и сразу стало чужим, неуклюжим, как вещь, найденная слишком поздно и потому уже ненужная. Владимир сам вздрогнул от этого звука, словно услышал его со стороны.

— За всё, — продолжил он после короткой паузы, будто собираясь с силами. — Не по порядку, не по списку, — он криво, болезненно усмехнулся, — а разом. За лес… за ту первую зиму. За цепь у тебя на шее в первый год — помнишь, как она звенела, когда ты шла? За то, что тянул тебя в постель тогда, когда ты смотрела на дверь, словно готова была сорваться и бежать, хоть босиком, хоть в ночь.

Голос его надломился, стал хриплым, почти неузнаваемым. Он на мгновение замолчал, сглотнул, будто в горле застрял комок, который не проходил.

— За Перунов холм, — продолжил он тише, — за кровь… За то, что заставлял тебя смотреть. Говорил, что так надо, что ты должна привыкнуть, должна понять… А сам и не думал, что именно в этот момент что-то в тебе умирало.

Он резко, почти зло, провёл рукавом по лицу, словно стирал грязь, но слёзы только размазались, сделали взгляд мутным.

— За Рогнеду, — сказал он с усилием, будто имя жгло язык. — За детей… За то, что ты каждый раз вытаскивала их из моей ярости, закрывала собой, успокаивала, а я уже шёл дальше. К следующей войне. К следующей женщине. К следующему решению, где не было тебя.

Он дёрнул вожжи резко, бессмысленно, словно хотел наказать коня за всё сказанное, за собственную слабость, за то, что слова всё равно ничего не меняли. Конь фыркнул, сбился с шага, но подчинился.

— За Корсунь, — выдохнул Владимир. — За Анну. За то, что ты тогда стояла в стороне, тихая, незаметная, а я был уверен: всё делаю правильно. Что так и должно быть. Что ты просто… смирилась.

Он тяжело перевёл дыхание, будто долго бежал, и вот теперь не мог вдохнуть полной грудью.

— Прости меня за то, что я был слабым, — сказал он медленно, глядя прямо перед собой. — Не сильным. Сильный смог бы отказаться. Сильный смог бы сказать: нет. А я не смог. Я всегда выбирал легче: власть, кровь, договор. Выбирал то, что не требовало от меня отказаться от себя.

Он свернул к обочине, остановил сани и, не торопясь, спрыгнул вниз. Снег снова принял его ноги, холодный, плотный. Он подошёл к саням, шаги его были неровными, будто земля под ним качалась.

— Ты молчишь, — сказал он, глядя на шкуру. — Но ты ведь молчала и тогда… Помнишь? Не сразу. Сначала спорила, злилась, кричала… А потом просто замолчала.

Он приподнял мех, осторожно, почти благоговейно, и посмотрел на её лицо. Оно было спокойным, странно юным, будто годы боли и усталости отступили, растворились, оставив только ту, первую, что стояла когда-то за кустом.

— Ты перестала говорить тогда, когда поняла, что я не слышу, — прошептал он. — А сейчас я слышу. Слышу всё. Поздно, да… слишком поздно. Но слышу.

Слёзы сами потекли по щекам, горячие, унизительные. Он сморщился, раздражённо, почти зло, будто хотел раздавить в себе эту слабость.

— Чтоб тебя… — прохрипел он, обращаясь к самому себе. — Князь. Стоит посреди дороги и ревёт, как мальчишка.

Он обхватил край саней обеими руками, прижался лбом к холодному борту. Доски были жёсткими, ледяными, но он не отстранился.

— Прости меня за жестокость, — сказал он уже почти беззвучно. — Я не знаю, как это исправить. Не знаю… кроме как вот так. Везу тебя домой. Как должен был раньше. Как нужно было с самого начала.

Он долго стоял, не двигаясь. Пальцы онемели, дыхание стало ровным и пустым. Потом он медленно опустил шкуру, словно закрывая не только лицо, но и всё сказанное. Вернулся на облучок, взял вожжи и тронул коня.

Весь остаток дня он почти не говорил. Только иногда, почти бессознательно, шептал одно и то же, снова и снова,