Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Глава 99. Красный плащ

Покои тонули во мраке, густом, вязком, как забытая вода на дне колодца. Пламя в печи давно устало — на чёрном чреве очага едва теплились красные угли, упрямо испуская мутный, тягучий запах копоти, в котором смешивались вчерашние страхи и сегодняшняя усталость. Воздух был тяжёлым, недвижимым, словно запертая в стенах ночь не желала выпускать ни звука, ни вздоха.

На столе, чуть в стороне от тусклого света, виднелось неопрятное пятно — расплывшийся след от чаши, которую кто-то уронил ещё днём, и так и не вытер, будто не было уже сил заботиться о пустяках. По полу, возле изножья кровати, валялась женская туфля — одна, выскользнувшая в сутолоке событий, забытая, как и всё, что когда-то было частью живого тела. Вторая, вероятно, осталась где-то в углу — её не было видно, но ощущение потери цеплялось за взгляд.

Владимир стоял, вцепившись обеими руками в край кровати, как будто одно неверное движение могло сбить его с ног. Кожа на костяшках побелела, тяжесть падала в плечи, дышать становилось трудно — не от духоты, а от тяжести воспоминаний, которые сползали с потолка, сливаясь с полутенью.

На стуле, у самой стены, валялся алый плащ — небрежно свёрнутый, комковатый, словно его бросили в спешке, почти в отчаянии. Именно так он и поступил этим утром, ворвавшись сюда, с трудом выговорив её имя, которое теперь казалось чужим, забытым. Яркое пятно ткани выделялось на фоне серых, промозглых стен, будто сердце, вырванное из груди, до сих пор не желало остывать.

Он медленно развернулся, взгляд зацепился за лежащую на кровати фигуру. Тень дрогнула на стене, и в этот момент казалось, что воздух в покоях стал ещё тяжелее, почти вязким, как будто даже ночь прислушивалась, боясь нарушить эту тишину.

— Данила… — хрипло позвал он.

Из-за двери вошёл слуга — молодой, бледный, с красными глазами.

— Да, господин?

— Принеси… — Владимир запнулся, провёл ладонью по лицу, — принеси воду. Чистую. И полотенца. И…

— И что ещё? — осторожно спросил Данила.

— И то, что на лавке. Плащ.

Слуга молча кивнул, но шагнул неловко, тяжело — будто ноги вдруг сделались чужими, непослушными, а сама тишина мешала идти. Он исчез за дверью, оставив в покоях ещё больше пространства для молчания.

Владимир осел на край кровати, будто подломились колени, и всё, что держало его, вдруг исчезло. Кровать под ним скрипнула, звук был глухим, безжизненным, как и всё вокруг. Он сидел долго, не отрывая взгляда от её рук — тонких, знакомых до боли, сейчас кажущихся особенно хрупкими, выцветшими. На запястьях тускло блестели жилки, пальцы чуть согнуты, как будто она собиралась вот-вот что-то сказать или сделать… Но движения не было, только холод и тень, навалившаяся на всё существо.

В какой-то момент в дальнем углу раздался тихий скрип — дверь медленно поддалась. Вернулся Данила, нёс кувшин осторожно, двумя руками, будто держал в них не воду, а что-то бесконечно хрупкое. Его тёмный силуэт скользнул по стене, затёрся среди углов и быстро растворился в темноте комнаты, но запах свежей воды, принесённой им, внезапно стал единственным живым напоминанием о мире за этими стенами.

— Я поставлю здесь?

— Да.

Слуга поставил воду и собрался уйти.

— Стой, — сказал Владимир.

Данила остановился и замер.

— Ты… — князь медленно вдохнул, — ты видел, как её нашли?

— Нет, господин, — Данила отвернулся. — Мне только сказали… принесли весть.

— И что сказали?

— Что она спокойно лежала. У дуба. Что будто спала.

— Спала, — повторил Владимир и криво улыбнулся. — Конечно.

Он опёрся локтями на колени.

— Данила, — тихо сказал он. — Не уходи пока.

Данила коротко кивнул, не поднимая взгляда, как будто боялся увидеть лишнее, и замер в тени, сжав пальцы в узел на подоле рубахи.

Владимир, не говоря ни слова, взял из его рук тяжёлый кувшин. Глиняные стенки были холодны, влага сразу проступила на ладонях, оставляя мокрые пятна. Он поставил кувшин на стол, на тот самый расплывшийся след, будто специально — чтобы стереть, смешать старое с новым. Мысленно пересчитал движения, как во сне: взял миску, поднёс кувшин и осторожно, с усилием, стал наливать воду. Руки дрожали, едва слышно звякала глина о дерево, тонкая струйка воды разбивала тишину — слишком звонко, слишком живо для этой комнаты. Несколько капель скатились мимо, пропитали край скатерти, оставили на ней быстрые пятна, но он не заметил, не обратил внимания — взгляд его был всё так же устремлён к той самой границе, где неподвижная рука её лежала на простыне.

— Помоги мне руку поднять.

Слуга подошёл, боясь дотрагиваться, но всё же поддел ладонью её кисть.

— Осторожно, — резко сказал Владимир.

— Я аккуратно, господин.

Рука Киры легла на его ладонь так же легко, как прежде, в те давние вечера, когда она объясняла что-то тихо, чуть касаясь его запястья, будто боялась спугнуть случайным движением ту неуловимую нить, что связывала их. Теперь прикосновение её было холодным, но привычным, знакомым до боли — лёгкая тяжесть, почти неощутимая, а всё же такой живой, что на миг показалось: вот-вот она вздохнёт, повернёт ладонь, зацепится за его пальцы.

Владимир медленно смочил тряпицу, отжал, как когда-то в детстве учила мать, и осторожно коснулся её руки. Его пальцы дрожали, но он не торопился, будто боялся потерять хоть мгновение этого прощального ритуала. По одному провёл по каждому пальцу — большой, указательный, средний, безымянный, мизинец — медленно, почти бережно, стирая пыль и усталость прожитых дней. Ткань оставляла влажные следы на тонкой коже, будто память о недосказанном, о том, что всегда ускользало между делом, между словом, между взглядами.

Тишина была такой плотной, что даже его дыхание казалось чужим и грубым в этой комнате, а за стенами не было больше ни времени, ни людей — только он, её неподвижная рука и долгий, почти бесконечный прощальный жест.

— Ты знаешь, — тихо сказал он, — она терпеть не могла этот плащ.

Данила моргнул.

— Господин?

— Я когда привёз его из Корсуни, думал, ей понравится. Красный, тёплый, дорогой. А она… — он усмехнулся, — сказала, что тяжёлый. Что пахнет не так.