Светлее дня - Юлия Романова

Живым или мёртвым – я должна его найти.

Я увидела дом. Такой нарядный и вылизанный, будто он принадлежал «новому русскому», только без вот этих всех понтов. Скорее даже милый. Весь такой аккуратненький, свежий, будто его только что построили. И уж точно ему не место было посреди леса. Но я слишком устала удивляться.

Дом окружал аккуратный невысокий забор из светлого дерева, и ворота, как специально для меня, были распахнуты настежь.

Вдалеке глухо, точно шёпот из-за толстой стены, звучало отчаянное: «Ложь, всё ложь… Мёртвое».

Я шагнула во двор и едва не истекла слюной – так сладко пахло горячими пирожками. Навстречу мне вышла женщина. Длинные чёрные волосы по плечам, серое платье – вроде простое, но зато подчёркивает красоту лица. Белокожего с яркими глазами и сочными губами. Вроде молодая, но и не поймёшь точно. Не юная, не старая – как мама нашей богатой Светки из универа.

Мне казалось, что я уже сто лет не видела живого человека, хотя вряд ли блуждала по лесу больше пары часов. Но при виде женщины, да ещё такой, я растерялась.

– Подходи, – заговорила она. Я уже слышала этот голос. Тот, что велел мне искать. Но тогда он звучал призрачно, пугающе, а сейчас был обычным и живым. – Не бойся, иди сюда.

Я заколебалась на миг, но тут за спиной женщины что-то замаячило, а потом… Рядом с ней, плечом к плечу, встал Мишка. Я бы кинулась к нему, но он стоял и смотрел так отстранённо… Почему сам не бежит навстречу, не радуется мне?

Даже сейчас, в тёплом свете солнца, он оставался бледным. Моё сердце сжалось, съёжилось от предчувствия боли.

– Мишка…

– Ну же, иди к ней, – благосклонно разрешила женщина. – Славный мой мальчик.

Мне не понравилось, как она это сказала. Не понравилось, как Мишка двинулся ко мне.

– Мишка, скажи мне, это ты? Это правда? – я кричала до хрипа, чтобы увидеть в его глазах хоть искру тепла, узнавания.

– Конечно я, Алёнка, – Ласково. Слишком. Он ведь всегда говорил то с дерзинкой, то с весёлым лукавством. – Ты со мной.

Мне так хотелось его обнять, поверить, что всё теперь хорошо. Но я шагнула назад.

– Не бойся, – снова заговорила женщина. – Верь своей любви. Разве не замечательно? Вот он, твой мальчик. Всё – правда.

«Всё – ложь».

– Мяу.

Из-под крыльца выбралась полосатая кошка в розовом ошейнике из атласной ленты. На миг я забыла и про Мишку, и про всё. Следом за кошкой – за Ташкой! – вылезли пушистенькие котята. Три серых и один рыжий. Я замотала головой.

Мёртвые. Мёртвые.

Перевела взгляд на Мишку. На его восковое лицо. Они все…

– Глупая, – голос женщины стал едким и каркающим, как у вороны. – Разве сложно просто верить? Такая бы хорошая куколка получилась, в пару моему славному мальчику.

Я не понимала, что она говорит, почему. Но милый новенький домик стал покосившейся хижиной с поросшей мхом и травой крышей. Белый деревянный забор – огромными обглоданными костями. Они трещали и хрустели на ветру, будто их грыз голодный пёс. И пахло, пахло теперь землёй.

Я схватилась за жемчужные бусы – под моими пальцами они стали мягкими, влажными и податливыми. Одна жемчужина лопнула, и мне в руку плюхнулась липкая скрюченная личинка. А потом полопались все яйца, и я завизжала.

– Придётся теперь тебя убить, будет у нас ужин.

Я в ужасе глянула на Мишку – ну что он стоит?! Как может вот так, будто и правда кукла! Сейчас-то я ясно видела: неживое, неживое! Неужели он правда?.. И больше никогда…

Я забыла и про женщину, и про лес, про всё. Но она про меня – нет. Спустилась с крыльца, дразня, клацнула зубами. Я заметалась взглядом по двору, заросшему и неухоженному: хоть чем-то защититься, отмахаться от хозяйки – ведьмы, – если вздумает кинуться. Ничего. Только бежать – назад, через ворота. В лес, где тоже смерть.

Я оглянулась, стараясь одновременно не потерять из вида женщину и оценить, далеко ли ворота. Вот только они оказались заперты. Сердце зачастило в груди, требовало бежать, бежать хоть куда-нибудь!

– Она не твоя, не тронь! – грянуло вдруг из-за ворот.

Голос, странно похожий на Лёшин. Но откуда здесь взяться Лёше?

– А то – что? – засмеялась, закаркала ведьма. – Ты своё упустил, деревяшка. Иди к своим людишкам, тут теперь всё моё. И лес, и мальчик, и она!

Ведьма выставила длинный палец, указав мне прямо в грудь. И сразу стало так холодно, будто ледышку сунули меж рёбер. И больно, больно невыносимо, так что рот и глаза сами распахнулись широко-широко. А потом земля ударила меня – или я ударилась об неё?

Умирал ли Мишка так? Или по доброй воле зашёл в красивый дом?

Холод сковал тело – тяжёлый и невозможный. А потом разом всё прошло. И боль, и холод, но я знала, что меня больше нет.

Гибкие ветви оплели ворота и рванули створки в разные стороны, как плохо приклеенные куски картона. Тот, кто вошёл, был длинный, покрытый корой вместо кожи. При каждом шаге с корней, вырывающихся из почвы, осыпалась земля. Он дышал глубоко, часто, яростно и походил на заряженное орудие, которое вот-вот разнесёт всё вокруг – и своё, и чужое.

Ведьма бросала издёвки, когда он подходил к моему телу. Оно умерло и лежало, некрасиво скорчившись, но лес зацепил во мне что-то, вынул и не пускал ни вверх, ни вниз. Он хотел всё – и мою жизнь, и мою суть.

А потом Лёша – огромный, поросший ветками, листьями, корой Лёша – опустился возле меня на колени. На его лице темнело такое мучительное горе, что я изо всех сил пожелала ворваться в холодное, переломанное ужасом тело и кричать, что я не хотела. Не хотела его толкать! Не хотела ненавидеть.

Лёша… Лёша-Леший-Лёша тронул ворот моей куртки, вцепился в него, оплетая тонкими прутиками.

– Не старайся, не вернёшь. Таких сил даже у меня нет, а уж я посильней тебя буду, – ехидничала ведьма.

Она не гнала, не нападала – любовалась. Как Лёша скрючился над моим телом, как дрожит бессильно. Поедала его горе, наливаясь силой.

– Как наплачешься, убирайся.

– Нет, – тихим шелестом листвы прокралось в меня слово.

Его зелёные глаза посмотрели прямо на меня. Не на ту, которая была уже не мной, – на ту, что парила, невесомая и