Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

Навес, второй частокол из тех стволов, что ты рубил для рва. Один вход, одна калитка, на калитке Дрен. Больные по ту сторону, наши по эту. Если кто из жёлтых перейдёт в красную и обратится, Дрен не выпустит. Если кто из наших полезет к ним без разрешения лекаря, Дрен не впустит. Всё ясно?

Бран посмотрел на Аскера, потом на меня, потом снова на Аскера. Почесал затылок лопатой — жест, который в другой ситуации был бы комичным.

— Три часа, — сказал он. — Стволы на месте, настил поверху, пару поперечин для прочности. Дрянь работа, но стоять будет.

— Три часа, — подтвердил Аскер. — Кирена, считаешь каждого — имя, откуда, сколько дней болеет. Углём на доске, как с прошлыми.

Кирена кивнула и ушла к воротам.

Бран строил загон, как строят всё кузнецы — быстро, грубо и на совесть. К полудню у восточной стены стоял навес на шести столбах, перекрытый ветками и шкурами, отгороженный от основного двора вторым рядом брёвен высотой по грудь.

Вход один: калитка из двух стволов, скреплённых верёвкой, и рядом с ней Дрен с перевязанными рёбрами и копьём, которое он держал не угрожающе, а просто уверенно.

Больные переходили из внешнего лагеря внутрь медленно, по одному, через восточные ворота, мимо Кирены с доской, и каждый раз, когда очередной человек проходил мимо неё, она спрашивала имя и деревню, а Горт, стоявший рядом, ставил метку на доске — палочку, если зелёный, крест, если жёлтый, кружок, если красный. Я проверял каждого через контур, и мои руки уже тряслись от усталости, но продолжал, потому что пропустить обращённого в загон означало впустить волка в овчарню.

Мать вошла последней.

Она перестала выть час назад. Просто замолчала, как замолкает двигатель, у которого кончилось топливо, и теперь шла молча, босая, по утоптанной земле двора, прижимая свёрток к груди, и её глаза были открыты, но не видели ничего. Она шла, потому что ноги несли, и потому что останавливаться было некуда.

Лайна подошла к ней у входа в загон. Положила руки ей на плечи мягко, но твёрдо — так, как я учил перехватывать паникующего пациента: контакт без давления, присутствие без вторжения. Наклонилась к уху и заговорила тихо, ровно, и я не слышал слов, но видел, как менялось лицо женщины — не успокаивалось, а расфокусировалось, будто что-то внутри неё, до сих пор сжатое в точку, начало расплываться, терять форму.

И тогда женщина опустила руки.

Лайна приняла свёрток и понесла к ямам за восточной стеной. Она не оглядывалась, и её спина была прямой, и шаг был ровным, и только по тому, как побелели костяшки её пальцев на ткани, можно понять, чего ей это стоило.

Женщина стояла посреди загона и смотрела на свои руки. Она поворачивала их ладонями вверх, потом вниз, потом снова вверх, будто не узнавала, будто эти руки принадлежали кому-то другому и она пыталась понять, как они оказались на месте её собственных. Я видел много смертей. Видел обращённых с чёрными глазами. Видел мицелий, прорастающий в мозг живого человека, но пустые руки матери, которая всю ночь несла через мёртвый лес остывающее тело своего ребёнка… От этого медицинский цинизм не защищал, потому что цинизм работает с чужой болью, а эта боль была узнаваемой, универсальной, той, что не требует диагноза.

Мальчик шести лет вошёл в загон следом за матерью. Подошёл, взял её за руку и сел рядом с ней на землю. И не отпускал.

Я отвернулся.

Подошёл к внутренней стене загона. Через щель передал Лайне, вернувшейся от ям с пустыми руками и сухими глазами, горшок с ивовым отваром.

— Подросток с перевязанной рукой, — сказал я, и голос звучал профессионально, ровно, как должен звучать голос врача, передающего назначения. — Жёлтая зона, ранняя стадия. Завтра утром гирудин, первый в очереди. Старик на носилках — паллиатив, ивовая кора, ничего больше. Мальчик зелёный, но наблюдение каждые шесть часов. Мать зелёная, физически здорова.

Лайна кивнула. Забрала горшок и ушла.

Я стоял у стены загона и слушал, как за ней кашляют, стонут, шепчутся, и под всеми этими звуками ритмичный скрежет из-за внешней стены — сорок восемь рук, которым было всё равно, что мы перенесли лагерь, что мы построили загон, что мы считаем людей и записываем имена. Они копали и будут копать до тех пор, пока стена не упадёт.

…

Совет собрался у дома Аскера после заката, когда последний блик кристаллов сполз с верхних крон и двор Пепельного Корня погрузился в привычный полумрак.

Присутствовали пятеро. Аскер стоял на крыльце, опершись о перила, и масляная лампа у его локтя бросала рыжие блики на лысый череп. Бран сидел на бревне у стены, широко расставив ноги, и его руки лежали на коленях, как два булыжника. Кирена стояла поодаль, скрестив руки на груди, и её лицо было наполовину в тени. Тарек у стены, привалившись спиной, нога перемотана свежей тряпкой, но он стоял ровно, без хромоты, и копьё держал не как опору, а как оружие. Я напротив крыльца, на расстоянии трёх шагов, и факельный свет падал мне в глаза, заставляя щуриться.

Бран заговорил первым.

— Пять трупов у столба. — Его голос был ровным, без нажима, — Я их видел, Кирена их видела, Тарек их видел, каждый в деревне их видел. Они не люди — они треклятые маяки. Через них оно знает, где мы, сколько нас, когда мы спим, куда мы ходим. — Он помолчал. — Каждый день, что они висят на столбе, их сигнал тянет сюда новых. Было двадцать четыре, стало двадцать восемь. Через двое суток, если верить тому, что сказала… девочка, — слово далось ему с усилием, — будет девяносто. Я кузнец, я считать умею. Девяносто пар рук, которые не устают. Пять маяков, которые зовут ещё. Я говорю сжечь. Вынести за стену, облить смолой и сжечь прямо сейчас, пока их не стало больше.

Тишина. Факел потрескивал, и его свет дрожал, и тени на стенах домов двигались, будто в комнате были другие, невидимые участники совета.

Кирена смотрела в землю. Её губы были сжаты в тонкую линию, и я не мог прочитать её лицо — согласие или отвращение выглядят одинаково, когда человек не хочет показывать ни того, ни другого.

Тарек смотрел на меня.

Аскер повернулся ко мне. Его глаза нашли мои, и в них не было вопроса, было требование. Он не спрашивал моего мнения, а