Зона 51 - Патрик О`Лири

«Брилл-билдинг» [14]. Я смутно понимал, что это Фил Спектор – закулисный гений, который создает певцов и аранжирует множество инструментов в подростковые мини-симфонии преданности и похоти. Ну знаете – как Брайан Уилсон. Но они все просто прокатывались волнами надо мной по ночам в постели – звуки из транзистора у меня в кулаке, транзистора размером с пахнущую жвачкой стопку бейсбольных карточек «Топс», скрепленных синей резинкой, – я их еще тогда коллекционировал. Радио мне подарил дедушка.

Так вот, мне было непонятно само понятие творческой потогонки, выдающей хиты для прилизанных и обученных певцов. Я и не задумывался о процессе. Или «материале».

– А ты бы как-нибудь выключил вокал и послушал инструментальную дорожку, – сказал Ллойд.

И как бы я это сделал? О чем он вообще говорил? Разве там не просто включают диктофон и играют?

Ллойд фыркнул.

– Знает Эрла Ван Дайка, но не знает, как музыку записывают.

На следующей неделе я совершил очередное паломничество в его святилище и сказал:

– У них было больше хитов на первой строчке, чем у «Битлз», Элвиса Пресли, «Роллинг Стоунс» и «Бич Бойс» вместе взятых.

– У кого?

– У «Фанк Бразерс». Я в статье читал, – признался я. – в «Роллинг Стоун».

Ллойд достал из своей фиолетовой шелковой рубашки кассету.

– Я тут кое-что для тебя сделал.

– Что это?

– Бэк-треки «Мотауна».

– Круто.

– Слушай и учись, – сказал он с усмешкой.

Тем вечером по дороге домой я сунул кассету в проигрыватель, который установил в своем зеленом «мустанге» 65-го. Блин, как странно было. Я знал – или мог опознать за десять секунд – все дорожки до единой. Но песни без певцов стали откровением. Они превратились в вихрящийся фанк почти барочной сложности. Там звали и отзывались саксофоны. Проползали в песню и уползали из нее змеящиеся басы, подталкивая ее вперед, клавишные держали напряжение и иногда плавным глиссандо его сбрасывали, гитары подрабатывали балалайками, а барабаны – ох чтоб меня – у барабанщика было рук восемь, не меньше. (Потом Ллойд сказал, что барабанщиков двое.)

Свершилась какая-то безбожная магия, когда шарм, умиление и прилипчивость мелодий вышли покурить за кулисы, чтобы не мешать музыкантам грувить. И грув был мощным. Если точнее – мощным. В сравнении с ним рок-н-ролл звучал как капризные малолетние хулиганы, стоящие на ушах. А это – Мужчины. Которые играют на Инструментах. На своей волне и гордятся этим. Повелители своего царства. И крутые. Они показывали, а не показушничали. Никаких тебе воплей белых мальчишек. Это все для детей.

Думаю, спустившись в подземелье Ллойда в следующий раз, я проявил больше уважения. Я поблагодарил его за кассету.

Он достал стопку карточек и подошел к лотку для мелочи. Я уже говорил, что его стекло было в точности, как у банковских кассиров в кино? Он показал карточку со странной нотой. Похожей на белое брюхо с хвостом. Вообще-то даже на карикатурный сперматозоид. И в углу стояла большая буква Н.

– Это Эйч [15].

Она напоминала все остальные ноты. Но и отличалась. Оглядываясь назад, думаю, она напоминала букву арабского алфавита.

– Это нота. Одна из двадцати шести. Из гаммы, по которой играют «Фанк Бразерс».

– Погоди. Так у них своя гамма?

– А ты как думал, почему у них такое звучание? Слышал его еще у кого-нибудь?

Пришлось признаться, что не слышал. На мой слух, их музыка была невероятно сложной.

И тут Ллойд кое-что сделал. Он пропел ноту. Вот это, конечно, сцена: темная каморка под лестницей в подвале детройтского «Кока-Кола Ботлинг». Приторно-сладкий аромат гигантских алюминиевых чанов на заводе над нами. Может, акустика там была какая-то не такая – из-за стекла и при том, что сам Ллойд смахивал на оголодавшего лысеющего сутенера. Но когда он закрыл глаза и пропел ту ноту, я почувствовал, что либо А) попал в Зазеркалье, либо Б) мне повезло, что между мной и этим психопатом есть пять сантиметров оргстекла.

– Эйч, – сказал он, закончив.

– Я-ясненько, ну, до встречи, Ллойд. Меня уже ждут.

– Двадцать шесть нот, изменившие мир! – воскликнул он, пока я удалялся по лестнице. – До завтра.

В следующие три дня я каким-то чудом спихнул свою работу на коллег, так меня напугала эта нота Н. Значит, есть и тональность Н? Я спросил про гаммы своего друга, который играл на пианино, и он ответил запоминалкой для скрипичного ключа: Every Good Boy Deserves Favour.[16] E-G-B-D-F. Как я и думал, никакой Н.

Но оставалось гложущее, преследующее доказательство в виде моей кассеты с инструментальными дорожками – с ней было не поспорить.

Когда я наконец пришел опять, Ллойд встретил меня обиженно.

– Я-то думал, ты музыкант, Я-то думал, ты хочешь учиться.

– Хочу.

– Слышал когда-нибудь «Что происходит?» [17]?

– Да, люблю эту песню.

– Тональность H.

– Ллойд.

– Саксофонный соляк в начале – это Эли Фонтейн дурачился. Он даже не знал, что запись уже пошла. Знаю, что ты сейчас скажешь. – Он улыбнулся. – Разве я смогу когда-нибудь дорасти до такого уровня, чтобы играть в этой тональности?

Ну ладно, собирался я сказать совсем не это, но услышать ответ было чертовски интересно.

– Кто угодно, – сказал Ллойд, наклонившись так близко к стеклу, что оно затуманилось у его губ. – Это может выучить кто угодно. Двадцать шесть нот. Выучишь их – и заодно выучишь, как доводить девчонок до слез, как вынуждать богатых мужиков отсчитывать бенджаминов тебе прямо в руку; незнакомцы будут угощать тебя выпивкой, а телок у тебя будет больше, чем у Фрэнка Синатры.

Тут Куп рассмеялся.

Я смотрел на него, заключенного в рамку стекла в его маленькой кассе в подвале детройтской фабрики газировки – и он напомнил мне портрет женщины, который я однажды видел в Детройтском институте искусств. Костлявый, зеленая шелковая рубашка в «индийский огурец». Как часто он неодобрительно поджимал губы. Его длинные тонкие руки. Его безупречная ухоженность.

– Что, неинтересно все это? – спросил он.

Непростой вопрос. Нет, подумал я, ты мне не интересен.

– Кто тебя этому научил?

Он сложил ладони домиком перед поджатыми губами и обратился к памяти.

– Я и есть учитель. Однажды вечером, пропустив парочку, я отвел своего наглого басиста в сторонку и сказал: «Ниггер, ты что-то делаешь». Ниггер этот был молодой и горячий, тут же ощетинивался на любую критику его уровня. «Расслабься, – говорю. – Все в порядке у тебя с уровнем. Но ты не умеешь играть между нотами. А в этом вся мякотка. Твоя беда в