Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

Кто-то знал про расщелину. Кто-то умел рисовать субстанцией Реликта — свежей, взятой из источника, а значит, имел доступ к субстанции. Кто-то приходил ночью, в окно между проверками Тарека, двигал камни и возвращал их на место с точностью, которая говорила о практике. И этот кто-то оставил знак: «Я был здесь. Я знаю. Я — наследие Наро».

Рина жила в восьми километрах к юго-востоку — далеко для ночной прогулки. Близко для того, кто двадцать три года живёт под землёй и знает каждый корень, каждую тропу, каждую щель в породе.

Или не Рина. Наро оставил после себя горшок с плесенью, тайники с серебристой травой, символы на скалах и сеть запасных источников, проложенную за четырнадцать лет. Что ещё он мог оставить? Кого?

Горт смотрел на меня, ожидая решения. Парень привык: лекарь думает, потом говорит, потом действует. Всегда в этом порядке.

— Принеси Тареку мой бальзам из красножильника, — сказал я. — Пусть обмажет камни у входа. Если ночной гость вернётся — запах задержится на руках, сразу опознаем.

Горт кивнул и побежал, а я закрыл дверь мастерской и пошёл собирать вещи в дорогу.

Глава 3

Горт стоял на крыльце мастерской, и лампа за его спиной заливала порог желтоватым светом, отчего парень выглядел так, будто его вырезали из куска застывшей смолы. Четыре черепка, заткнутых за пояс, топорщились, как перья в хвосте странной птицы.

Я подошёл к нему и положил ладонь на плечо.

— Маяк проверяй раз в день, утром. Снимаешь черепок, смотришь, ставишь обратно. Не наклоняйся близко, не дыши на кристалл. Если свет из розового станет алым, если корни удлинятся больше чем на три сантиметра от оправы, если появится запах — бросаешь всё и идёшь к Аскеру. Он уже будем думать, что с этим делать или начнёт действовать по протоколу.

Горт кивнул.

— Расщелину не открывать, камни не трогать. Серебро оставляешь на верхней ступени — три капли, температура тела, ритм дыхания. Камень заберёт через капилляры. Ты не спускаешься ни при каких обстоятельствах, даже если услышишь стук, вибрацию, голос. Особенно если услышишь голос.

— А если Ферг…

— Ферг в стабильном трансе. Он спит, его тело работает, угрозы для него нет. Аскер знает, где лежит запасной бальзам из красножильника. Если Ферг проснётся и начнёт говорить чужим голосом — бальзам ему на ладони, обе. Это заглушит приём.

Горт достал из-за пояса один из черепков, перевернул его, пробежал глазами по строчкам. Убедился. Вернул на место.

— Варка, — продолжил я. — Ты справляешься лучше меня. Восемь из десяти без единого отклонения — это результат, которым гордился бы любой подмастерье в Каменном Узле. Термокамень на второй полке, над очагом. Смена индикаторного цвета при пятидесяти пяти и при шестидесяти пяти. Между этими отметками держишь десять минут. Если сомневаешься, то лучше недогреть, чем перегреть. Недогретое можно доварить, перегретое идёт в компост.

— Знаю, — сказал Горт. И добавил тише: — Вернитесь, мастер.

Я убрал руку. Молча кивнул, потому что обещать глупо, а врать ещё глупее. Двенадцать дней — шесть до Узла и шесть обратно, и каждый из них мог обернуться чем угодно, от разбойников на тропе до капризов камня, оставшегося без привычного прикосновения.

Сумка лежала у ног: двадцать склянок Корневых Капель в кожаном подсумке, переложенные мхом, чтобы не бились; девять комплектов Индикатора Мора — по три капсулы в каждом мешочке, промазанные смолой, срок годности — девяносто дней; сушёное мясо и полоски сушёного мха, перевязанные бечёвкой; фляга с кипячёной водой; нож; моток верёвки; огниво. В нагрудном кармане, завёрнутый в промасленную ткань, лежал образец экстракта Рины, три капли ранга B-минус, которые стоили больше, чем всё остальное содержимое сумки вместе взятое. Не для продажи, а для изучения.

Вейла ждала у ворот. Далан и Нур уже стояли по обе стороны тропы, оба в дорожных плащах из оленьей кожи, с короткими копьями в руках.

Аскер вышел из-за угла амбара. Без слов пристроился слева от меня и зашагал рядом, заложив руки за спину. Мы прошли мимо колодца, мимо грядок, где поднимались молодые побеги мха, мимо дома Кирены, из трубы которого уже тянулся дымок утренней стряпни. Деревня просыпалась: скрипнула дверь, кто-то из детей пробежал по тропинке, из загона донеслось ленивое блеяние последнего оленя.

На первом повороте тропы, где молодые деревья смыкали кроны в арку, Аскер остановился. Достал из нагрудного кармана маленький предмет и протянул мне на раскрытой ладони.

Костяная бирка — отполированная, размером с два пальца, с выжженным символом: три линии, пересекающиеся в центре и расходящиеся, как корни, расщеплённые ударом. Символ Пепельного Корня.

— Пропуск, — сказал Аскер. — Караванщик, который видел этот знак, поймёт, что ты от нас. Стоит он немного. Руфин раздавал такие своим людям, когда маршрут ещё работал. Большинство потеряны или в чужих руках, но в Узле найдётся пара человек, которые помнят.

Я взял бирку. Кость была тёплой от тепла его ладони, гладкой и лёгкой.

— Спасибо.

Аскер смотрел на меня теми своими спокойными, оценивающими глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— Двенадцать дней, лекарь. Ни одним больше.

— Я помню.

Он кивнул. Повернулся и пошёл обратно в деревню, не оглядываясь.

Я поправил лямку сумки и двинулся вверх.

…

Подъём на Ветвяной Путь начинался в ста метрах от деревни, у подножия старого Виридис Максимус, чей ствол уходил вверх, теряясь в зелени, как колонна собора в дыму ладана. В кору врублена винтовая тропа — пологая, шириной в полтора шага, с выбитыми ступенями там, где уклон становился слишком крутым. Работа десятилетий, может быть, столетия: дерево давно затянуло края тропы новой корой, и теперь она выглядела органично, как спиральная жилка на раковине улитки.

Каждые пять метров по вертикали проступала площадка для отдыха. Расширение тропы до двух шагов, иногда с навесом из нарощенной коры. На первой площадке кто-то оставил глиняный черепок с водой, мутной и зеленоватой. На второй следы кострища, старые, месячной давности.

На десяти метрах свет изменился.

Я поднимался последние минуты, глядя под ноги, привычно считая пульс, и когда поднял голову, то замер на полушаге. Полумрак подлеска, в котором я жил полтора месяца, остался внизу, как вода в колодце. Здесь воздух был другим — не серый, а серебристый, пронизанный рассеянным светом,