Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона - Адриана Вайс

Мы с Архилекарем остаемся наедине.

Тишина давит. Мне неуютно и неловко от этой сцены.

Да, Валериус — заносчивый индюк, но такое публичное унижение… это слишком.

— Может, не стоило так с ним? — тихо спрашиваю я. — Он все-таки ваш лучший ученик…

Архилекарь поворачивается ко мне, и от него снова веет холодом.

— Следовало, — ровным тоном отвечает Ронан. — И следовало сделать это уже давно. Но до сегодняшнего дня не появлялось никого, кто мог бы посоревноваться с Валериусом в знаниях и при этом не боялся бы его высокого положения и острого языка. Он умный парень, Ольга, и очень способный. Но его заносчивость превратилась в болезнь, которая мешает ему видеть дальше собственного носа. Он вбил себе в голову, что знает больше, чем кто-либо другой. А в нашем деле, — Ронан обводит взглядом пустую операционную, — такая самоуверенность — это смертный приговор для пациента.

Я слушаю его, и вдруг ощущаю, как все кусочки мозаики этого безумного дня вдруг встают на свои места.

— Так вот оно что… — выдыхаю я, и на меня накатывает волна запоздалого понимания. — Поэтому вы все это затеяли? Поэтому взяли меня в свои ученицы?

Глава 28

Теперь я мне многое становится ясно.

Настойчивое желание Архилекаря, чтобы мы работали вместе. Его холодное наблюдение со стороны. Но больше всего, этот странный экзамен. Он был не ради проверки моих способностей… вернее, не так. Он был не только ради проверки моих способностей. Прежде всего, это была тщательно спланированная, жестокая, но, возможно, необходимая шоковая терапия для его зарвавшегося ученика.

А я… я была главным инструментом в этой операции.

И от этого осознания становится как-то неприятно.

— Все это нужно было только для того, чтобы преподать ему урок? — уже более требовательно спрашиваю я у Ронана.

Ронан смотрит на меня, и на его губах появляется легкая, высокомерная усмешка.

— Ты слишком высокого мнения о Валериусе, — говорит он, — Ты всерьез думаешь, что я стал бы разворачивать весь этот спектакль ради одного зарвавшегося мальчишки?

Он медленно подходит ко мне, и операционная, только что казавшаяся такой просторной, вдруг становится тесной.

— Мне гораздо интереснее посмотреть, на что способна ты, — его голос становится ниже, проникновеннее. — Нащупать предел твоего мастерства. Увидеть, где заканчиваются твои знания, Ольга из другой страны, а где начинается блеф.

Он останавливается так близко, что я снова чувствую тепло, исходящее от его тела, и тонкий запах трав. Его слова звучат так проникновенно, а его медовые глаза смотрят с таким интересом, что мое сердце невольно бьется чаще.

Я в полном смятении.

Еще минуту назад он был моим экзаменатором, моим тюремщиком.

А сейчас… сейчас он говорит так, словно я — самое увлекательное открытие в его жизни. Мне приятно слышать, что он ценит мои навыки, но я совершенно не понимаю, как к нему относиться.

Он опасен, я это чувствую… и все же, его интерес пьянит и обезоруживает.

— А уж если в процессе этого увлекательного исследования у одного из моих учеников благодаря другому в голове поубавится дури… — он усмехается, и в его глазах пляшут опасные огоньки, — что ж, я буду считать это наилучшим исходом.

Я выдыхаю. Теперь я чуть лучше понимаю правила игры.

Вот только, это не значит, что я собираюсь быть безмолвной пешкой.

— Я ценю вашу честность, господин Архилекарь, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Но я была бы очень вам признательна, если бы впредь вы предупреждали, когда собираетесь использовать меня для того, чтобы уязвить чье-то раздутое эго. Даже в самых благородных педагогических целях.

“В особенности…” — мысленно добавляю я, — “...если это касается Валериуса”.

Ведь он не просто заносчивый индюк, он — бомба замедленного действия.

Этот мальчишка знает Эолу в лицо. И если его уязвленная гордость и ненависть ко мне перевесят страх перед Ронаном, он может натворить таких дел, что мне даже страшно об этом думать.

— С чего вдруг? — холодно спрашивает меня Архилекарь.

— Не поймите меня неправильно, — продолжаю я, глядя на Ронана, — но я рассчитывала в первую очередь заниматься неотложной помощью пациентам, а не сеансами психотерапии для ваших учеников.

Слово «психотерапия» срывается с языка само собой. По лицу Ронана скользит тень недоумения, но он улавливает суть, и его медовые глаза темнеют от раздражения.

Похоже, он не привык, чтобы его действия ставили под сомнение. Особенно — оборванка из ниоткуда.

— Не забывай, Ольга, — его голос снова становится холодным, как сталь. — Твое положение здесь держится на одном моем слове. И это слово я могу забрать обратно в любой момент.

Он делает шаг назад, и между нами снова вырастает невидимая стена.

— Да, ты впечатлила меня и доказала, что твои руки способны на многое. Но в остальном ничего не изменилось. Ты по-прежнему загадка, твои мотивы скрыты, а прошлое — темный лес.

Он смотрит на меня в упор, и во взгляде его больше нет ни интереса, ни восхищения. Только властное, не терпящее возражений предупреждение.

— Так что я советую тебе поумерить свой пыл и просто делать то, что я скажу, нравится тебе это или нет.

Слова Архилекаря, такие властные и не терпящие возражений, поднимают внутри меня бурю эмоций.

Весь мой восторг от успешно проведенной операции, вся благодарность за предоставленный шанс — все это резко тускнеет на фоне вскрывшихся обстоятельств.

Просто делать, что он скажет? Нравится или нет? Я ему кто, ручная собачка? Подопытный кролик?

Слова Архилекаря отдают таким оголтелым, нескрываемым собственничеством, что я вспыхиваю от возмущения.

— Вы уж извините, господин Архилекарь, — холодно отзываюсь я, складывая руки на груди. — Но я не понимаю, как мои конфликты с вашими учениками или участие в подобных спектаклях помогут мне убедить вас в истинности моих намерений.

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем взгляде больше нет ни робости, ни благодарности. Только сталь.

— Если у вас есть ко мне конкретные претензии — выскажите их прямо сейчас. Если вы сомневаетесь в моих способностях — дайте мне еще одного пациента. Да хоть десять. Я готова к подобным испытаниям. Но участвовать в ваших закулисных махинациях и быть инструментом для воспитания чужого эго — это не мое.

Я вижу, как его лицо медленно