Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

Консультант нервно потел. Астахов молчал. Наконец, когда я в пятый раз отказалась от предложенного варианта унитаза, он не выдержал. Не он — его телефон. Он отвлёкся, чтобы ответить на звонок, и я услышала, как он коротко бросил в трубку: «Не сейчас. Решаю важный вопрос по выбору унитаза». И отключился. В его голосе не было раздражения. Была… усталость? Нет. Скорее, ирония. Как будто он осознавал всю сюрреалистичность ситуации и находил её забавной.

Это вывело меня из себя больше, чем любая злость.

Пункт 3: Сарказм как оружие.

Это стало моим любимым приёмом. Я оттачивала его, как лезвие. На следующей встрече с поставщиком освещения (немцем, который говорил только через переводчика) Астахов, просматривая каталог, невзначай указал на массивную люстру с элементами под золото.

— А это? Довольно… солидно.

Я взглянула и позволила себе лёгкую, едва уловимую усмешку. Такую, которую можно было бы и не заметить, если бы не было смертельно тихо в комнате.

— О, да. Прямиком из интерьеров московских ресторанов середины нулевых. Очень смелый выбор. Если хотите создать атмосферу… как бы помягче… демонстративного благосостояния.

Немец не понял. Переводчик покраснел. Астахов медленно поднял на меня глаза. Впервые за всё время я увидела в них не усмешку, не интерес, а нечто иное. Быстрое, как вспышка, раздражение. Оно тут же погасло, сменившись тем же изучающим взглядом, но я поймала его. Попалось.

— Тогда выберу что-нибудь менее смелое, — сказал он спокойно, откладывая каталог. — Полагаюсь на ваш вкус.

Но это была маленькая победа. Капля, точащая гранит.

Я продолжала. Каждый день — новое письмо с изменениями. Каждые два дня — вызов его на какую-нибудь бессмысленную, скучную или неудобную встречу. Я комментировала всё: его молчание («Ваша сдержанность обедняет диалог, мне сложно понять ваши истинные предпочтения»), его одежду («Надеюсь, вы не планируете в этих ботинках заходить в зону будущего паркета?»), даже то, как он держит образец материала.

Он всё терпел. Он соглашался. Он платил. Он приезжал. Но я начала замечать изменения. Молчание его становилось более гулким. Взгляд — более пристальным и чуть более усталым. Иногда, когда он думал, что я не смотрю, его пальцы слегка постукивали по столу, будто отбивая невидимый, раздражённый ритм.

Он не сдавался. Но я и не ожидала, что сдастся так быстро. Я точила. День за днём. Камешек за камешком.

Мой блокнот «План Б» пополнялся. Пункт 14: заставить его лично написать мотивационное письмо датскому дизайнеру светильников от своего имени. Пункт 15: организовать телеконференцию с бразильскими поставщиками оникса в шесть утра по московскому времени.

И самым главным оружием оставался мой холод. Полное, абсолютное, ледяное отсутствие каких-либо эмоций по отношению к нему как к человеку. Он был «клиентом», «господином Астаховым», набором подписей на документах и источником финансирования. Ничего более.

Иногда, поздно вечером, закончив рассылать новые «уточняющие запросы», я смотрела на список выполненных пунктов и чувствовала не радость, а странную, пустую усталость. Это была изнурительная работа — постоянно быть настороже, постоянно изобретать новые способы раздражения, постоянно держать щит из профессионального хладнокровия.

Но я не могла остановиться. Потому что где-то в глубине, под всей этой яростью и холодом, жил тот самый первобытный страх. И смешанное с ним… что-то ещё. Что-то, что заставляло моё сердство биться чаще, когда я видела его машину на парковке, и ненавидеть себя за эту предательскую реакцию.

Нет. Останавливаться нельзя. Нужно точить дальше. Пока он либо не взорвётся, либо… либо что? Это «либо» я боялась рассмотреть.

А пока что — завтра новая встреча. Обсуждение системы вентиляции. Я уже подготовила список из двенадцати «уточняющих вопросов технического характера», ответы на которые потребуют от него трёх часов времени и присутствия инженера, который говорит только на немецком.

Идём дальше, господин Астахов. Посмотрим, насколько глубок ваш колодец терпения.

Глава 19

Никита

Её атаки были предсказуемы. Как щенок, тычущийся носом в ногу, думая, что атакует скалу. Милая. Раздражающая. И бесконечно занимательная.

Первые дни я просто наблюдал. Наслаждался спектаклем. Она выстраивала целые бастионы из абсурдных требований, меняла решения с капризностью принцессы, загоняла меня на скучнейшие встречи в нечеловеческие часы. Каждый её саркастичный комментарий, каждое ледяное «господин Астахов» было для меня доказательством — доказательством того, что она не сдалась. Что она горит. Что внутри этой хрупкой оболочки из холодного профессионализма бушует тот самый огонь, что я учуял в клубе. И она направляла этот огонь на меня. Что могло быть лучше?

Но просто терпеть было скучно. Пассивность — не в моей природе. Если она начала игру, я буду играть. Но по своим правилам. Её правила были о раздражении, о давлении. Мои — о внимании. О проникновении. О том, чтобы показать ей, что её щиты против меня бесполезны, потому что я не ломлюсь в дверь. Я просачиваюсь в щели.

Всё началось с мелочи. На одной из бесчисленных встреч по «утверждению концепции цветовой гаммы швов затирки» (я не шучу) она, разговаривая с поставщиком, невзначай бросила: «…да, кофе я пью только американо, и только двойной, лёд отдельно, если можно». Говорила она не мне. Она вообще старалась со мной не разговаривать без крайней нужды. Но я услышал.

На следующую встречу, которая была назначена на восемь утра на объекте (очередная её попытка испортить мне день), я приехал не с пустыми руками. Вместо того чтобы ждать её у холма, я подъехал к её машине ровно в 7:55. Она только что вышла, снова в своём доспехе-костюме, с планшетом, и смотрела на меня с привычным ледяным ожиданием очередного испытания.

— Анастасия Игоревна, доброе утро, — сказал я, протягивая термостакан с логотиком той кофейни, что была рядом с её офисом. — Двойной американо. Лёд отдельно, в пакете. Надеюсь, не растаял.

Она замерла. Её рука, тянущаяся к дверце машины, чтобы достать свой мерный инструмент, остановилась на полпути. Она посмотрела на стакан, потом на меня. В её глазах был не гнев. Было полное, абсолютное недоумение. Как будто я протянул ей живую змею.

— Я… не просила, — наконец выдавила она.

— Я знаю, — улыбнулся я. — Просто подумал, что перед таким важным делом, как замер угла наклона рельефа (её же собственная формулировка в письме), нужно подкрепиться.

Она медленно, будто боясь, что стакан взорвётся, взяла его. Её пальцы слегка дрожали. От холода? От злости? Интересно.

— Спасибо, — пробормотала она, не глядя на меня, и сунула стакан в свою сумку, явно не собираясь пить.

Маленькая победа. Не потому что она приняла