Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

женолюб, весельчак и выпивоха. Он как-то принимал меня, мы с ним киряли в его кабинетике и почувствовали друг к другу симпатию. Но второй (назвал себя Иваном Петровичем) был незнаком: молодой, в костюмчике, с жестким лицом и взглядом. Почему-то сразу показалось, что он из спецслужб. Точнее, из главной спецслужбы, из КГБ. Но с какой стати и почему по мою душу?

Стрункин подхватил мою сумку, и по перрону мы пошли в линию: толстяк с моей сумкой пыхтел впереди, следом топал я и замыкал процессию, словно конвоир, строгий юноша.

Я, впрочем, улучил момент, одними губами спросил о нем Стрункина:

— Это кто? Откуда?

— Товарищ из КГБ.

— Зачем?

— Нехорошие дела на комбинате.

— Что случилось?

— Не сейчас.

Встречали нас на новейшей «семьдесят восьмой» черной «Волге» — с кондиционером, спутниковой навигацией, баром, подушками безопасности, кожаными сиденьями. Настоящий представительский лимузин. Шофер выскочил, перехватил у Стрункина мою сумку, опустил ее в багажник. Толстяк поместился на переднем сиденье, кагэбэшник уселся сзади рядом со мной.

— На комбинат? — вопросил водитель.

— Какой комбинат! — неожиданно рыкнул на него Стрункин. — В райком!

Авто сорвалось с места.

— А вы, товарищ корреспондент, зачем к нам пожаловали? — вдруг спросил меня сидящий рядом кагэбэшник. Голос его звучал ласково, но глаза холодно ощупывали меня.

Я не стал ни отпираться, мол, редакционная тайна, ни возмущаться: почему я, дескать, должен вам докладывать. Нет, отчего-то показалось, что лучше просто ответить:

— Что называется, письмо позвало в дорогу.

— Письмо? От кого? Какого содержания?

— Письмо коллективное, авторы — несколько человек из второго варочного цеха.

— На что жалуются?

— На многое. Повышаются расценки, мало заказов с промтоварами, руководство комбината проявляет личную нескромность.

— Давно письмо пришло?

— Вчера. Отправлено, судя по штемпелю, неделю назад.

— Кто конкретно авторы?

— Всех не упомню, но один — Парщиков Александр Александрович. Герой Соцтруда.

— Вот он и зачинщик! — воскликнул с переднего сиденья Стрункин.

— Не будем спешить со скоропалительными выводами, — осадил его мой сосед. И обратился ко мне:

— Дайте мне письмо.

— Во-первых, у меня копия. А во-вторых, оно требуется мне для работы.

— Вряд ли вам доведется по нему работать.

Мы ехали мимо задов целлюлозного комбината, он расстилался за забором слева от нас: огромные корпуса, куча разномастных труб, дымы и дымки. Через пять минут начался город Коряжма: стандартный, безликий, социалистический моногородок. Хрущевские панельные пятиэтажки, брежневские девятиэтажки, романовские шестнадцатиэтажные башни. На улицах пустынно — кто на работе, на комбинате, кто отсыпается после смены — цикл на комбинате непрерывный. И надо всем городом плывет кисловатый запах целлюлозного производства, как бы подгнивающей кислой капусты.

— Что вообще происходит? — требовательно спросил я своего соседа.

— Вам скоро объяснят.

Мы выехали на главную площадь городка: дом культуры, статуя Ленина, гостиница «Вычегда», почта. Но в отель заезжать, как обычно, не стали. И не повернули в сторону комбината и заводоуправления, куда вела прямая и широкая улица Дыбцына. Помнится, много лет назад, только начиная свою карьеру в качестве корра «Леснухи», я, совсем юный, поддержал кампанию, чтобы безликую улицу Комбинатов-скую назвали именем бывшего директора комбината. Власти тогда сопротивлялись: мол, Дыбцын неоднозначная личность, личную нескромность проявлял, выпивал. Но активисты и журналисты добились своего: улицу назвали-таки его именем.

«Волга» повернула вглубь поселка — в сторону райкома и райсовета, где я, признаться, за все свои приезды в Коряжму ни разу и не был. Все знали, что вся жизнь здесь крутится вокруг комбината и главное начальство в городе — генеральный директор, а райком с райсоветом — так, проформа.

Кстати, странность: те немногие прохожие, что на улицах городка оказались, вслед нашей машине оглядывались, долго смотрели: что они, черной «Волги» не видели, пусть даже самой новой?

В стандартном здании райкома меня провели на второй этаж в кабинет первого секретаря. Вошли в него мы все трое и застали полный сбор. За своим столом сидел незнакомый мне секретарь райкома. Вид у него был растерянный. Очевидно, совсем он не ожидал подобного внимания к своей персоне и столь широкого сбора гостей. Не на привычном ему начальственном месте, а сбоку, за столом для заседаний, помещался генеральный директор комбината товарищ Самойлов. Он тоже смотрелся нелучшим образом: встрепанный, галстук сбился на сторону, глаза полубезумные. Я его таким никогда не видел и даже представить себе не мог, что вальяжный и самоуверенный директор может выглядеть столь жалко. Но помимо него, в кабинете находилось еще несколько властительных чинов: во-первых, натуральный армейский генерал, с одной звездой на погоне; во-вторых, милицейский подполковник и, в-третьих, немолодой господин в штатском, в котором угадывался чин из КГБ: вероятно, начальник местного райотдела. На меня все оглянулись, как на совершенно лишнего и докучливого гостя, но разговор свой общий на повышенных тонах на минуту прервали. Я представился и пожал всем руки. Было похоже, что собравшиеся товарищи не очень понимают, кто из них здесь и сейчас главный. Гендиректор комбината — видимо, по привычке отвечать в городе за все и, возможно, чтобы произвести впечатление на корреспондента, отдал приказание толстяку из профкома:

— Игорь, введи в курс товарища журналиста. Займите кабинет Крабцова, что ли, — все равно он в отпуске.

Значит, из самой главной, ситуационной комнаты меня временно удаляли. Ладно, хоть узнаю толком, что происходит.

Секретарша отперла нам пустой кабинет напротив, где помещался обычно второй секретарь райкома. Там мой встречающий, растерянный и озабоченный, начал вводить меня в курс дела. И дело это выглядело, честно говоря, до чрезвычайности стрёмно. Во всяком случае рассчитывать, что о нем можно написать в газете, явно не приходилось.

Видимо, толстяк понимал, что все, что произносится в кабинете второго секретаря, может быть записано, поэтому временами он понижал голос чуть ли не до еле слышного шепота и широко прибегал к эвфемизмам. Слово «забастовка» он, к примеру, именовал «временным прекращением работы», поэтому мне приходилось мысленно переводить его канцеляризмы на нормальный язык. Итак, в кратком изложении (как изъяснялись обычно дикторы «Голоса Америки») дело выглядело так.

Началось все именно со второго варочного цеха, представители которого написали нам в газету. Позавчера рабочие устроили там несанкционированное собрание, эдакий сход. Сошлись не по воле начальства или парткома с профкомом, а по собственной инициативе. Уже тревожный сигнал! Жаль, ни в цехе, ни на комбинате в целом ему должного значения не придали.

Обычно в цехах непрерывного производства всегда устраивали собрания в пересменку, около шестнадцати часов, когда первая смена заканчивала, а вторая заступала. Так и в этот раз. Рабочие вытащили на собрание начальника цеха, послали за генеральным директором. Тот отвечал явившейся за ним депутации грубо: