Год Горгиппии - Софа Вернер

– Я… мне… не знаю, как это. Вода. Как море, но не соль – нет запаха соли.

Она так нервничает, что на ходу запинается даже на тех словах, которые выучила недавно, выслушивая наши с Ираидом споры. И звучит виновато, словно если сама не поймёт и не расскажет, что лилось на нас с неба, – тотчас будет изгнана из республики навсегда. Может, так оно и будет. Сейчас устроят нам тут лечение от новой мокрой болезни.

– Это ваше дело – объяснять природу случайностей, вот и продолжайте сами, а нас зачем тут держать? – я огрызаюсь, чтобы они от нас уже отстали.

Шамсия снова прерывает меня, пинает уже перебинтованной ногой. Я поддаюсь ярости, но теперь не к лжеучёным, а к ней – пытающейся оправдаться в том, в чём не виновата.

– Может, это ты своим шаманством беду на меня наслала, скифка!

Она меня понимает, но злости не показывает – в её тёмных провалах глаз скачут отблески начищенных до блеска золотых приборов лжеучёных. Она хмыкает, ничего не говоря, но я всё равно слышу в голове её скрипучий песочный голос. «Защищаешь меня», – будто бы говорит она. «И чтобы скрыть это – нападаю, поэтому не привыкай», – отвечаю я про себя.

– Вы – обе – не проявили уважения к Богам! Они даровали вам предзнаменование, а вы его не поняли и объяснить не можете! Это не просто вода с небес!

Нас строго отчитывает учительница с факультета искусств. Она такая старая, что из неё песок сыплется.

– Это не предзнаменование! Это всего лишь природа! Так природа орошала плодородную землю раньше, упоминание небесной воды есть в некоторых книгах, – вступает с ней в спор старик-лжеучёный, и мне быстро становится скучно от их перепалки. Я сама пока не решила, как мне реагировать на эти странные капли с неба. То и дело я щупаю свою кожу, щипаю её и тру, пытаясь найти изменения, но их нет. Эта вода была не вредна? Но кто её вылил?

В купальнях – и холодных, и общих, и студенческих, и даже моих царских – вода льётся потоком из труб, подобно питьевому водопаду с гор, и наполняет ямы в камне, куда ложишься ты сама, чтобы влага покрыла тебя до ушей. Но тогда, стоя под грохочущим, ни виданным прежде рёвом… я впервые почувствовала, как вода стекает по мне. Я стояла под ней, и она захватила всю меня, обернула в заботливую ласку матери, которую я не вспоминала за всю свою короткую жизнь. Волосы мои тяжелели и прядями падали из строгой причёски атлетки. Даже давно высохшие одежды после этой воды липли ко мне, словно вот-вот застынут и скуют, как мокрая скульптурная глина постепенно схватывается, принимая особую форму, которую ей задаёт творец. Я, казалось, в запальчивом благословении небес промокла до самого нутра и теперь стала неосушимой. Это ощущалось подарком Отца.

– Должно быть, Отец развернул свой путь от Солнечных врат, чтобы снизойти ко мне, благословить на церемонии.

Я стараюсь выбрать самые умные, лженаучные слова, чтобы умудрённые опытом старики точно мне поверили. От напора моей уверенности, впрочем, кто угодно заразился бы этой хитрой ложью. Мне тяжко стоять на усталых ногах, но и попросить носильщиков до постели, как дома, я не могу.

– Объяснись, царевна, – лениво тянет из единственного тёмного угла уставший Парфелиус, тем самым объявив о своём присутствии. Высокопоставленность главы полиса не приглушает моего возмущения, ибо в какой-то момент вся моя жизнь свелась к атлетике; а в атлетике Парфелиус – всего лишь старший горделивый брат моего бессменного Путеводного. Впервые я так скучаю по Ираиду!

– Нечего объяснять, и глупцам понятно, – я старательно закатываю глаза, чтобы указать присутствующим: глупцы – это они. – Когда мой Отец доволен, его работа – озарять нас и меркнуть к ночи, чтобы потом снова взойти, верно? И никогда Он не нарушает этот порядок. И даже иногда светит пуще прежнего нам на радость. И уж если Он решил прибыть – обязательно оповестит. Ему подвластны все, даже Море. И тот выйдет из берегов – коли захочет Солнце… Что уж говорить о небесной воде?

– Хочешь сказать, что… эта вода… Его известие… Он собирается присутствовать на родительском собрании у дочери в Институте? – Парфелиус ступает так мягко, что я слышу между его вздохами шорох хитона под нарядным поясом из золота на его талии. Он первый нарушает нашу изоляцию. Шамсия инстинктивно жмётся ко мне, не то прося защиты, не то защищая сама.

– Эм, ну… да? – тут моя уверенность тает, но я быстро подпитываюсь от смуглой соперницы силой племени Ветров. Сейчас Парфелиус – тот порыв, который мне нужно вынести. – Ты сомневаешься в воле Его? Я хороша в молитвах, меня обучали с детства. Вот я Его и позвала.

– Это же хорошо! – Шамсия радостно вскакивает и чудом сдерживает крик от явной боли в ступне, а после спешит снова сесть.

– Ты как вообще соревноваться собираешься? – встреваю я поперёк открывшего рот Парфелиуса. Старики спорят вполголоса, является ли невиданное солнечное явление тем, что они предположили ранее. – И где умудрилась?

Она тянется погладить рукой надёжную лекарскую перевязь и стреляет диким взглядом в мою сторону, словно небесная вода отравила мою кожу и теперь меня лучше избегать.

– Солнце мой… – Парфелиус устало трёт глаза и скребёт ногтями щёки. – Идите в свои покои и выспитесь.

– Первые приготовления!.. Скульптуры! Порядок проведения… Осталось всего лишь… Ты же правитель!.. – опять голосят старики и старухи. Глава полиса отбрасывает их мнения махом руки.

– Не надо мне указывать! – я наверняка озвучиваю и свои мысли, и прерванного Парфелиуса. Я не желаю быть глиняной фигуркой для их замысловатых игр.

Я так раздражена, что зубы звонко клацают на последнем звуке, – непослушную дочь я готова разыгрывать перед каждым стариком.

– Шамсия, мы уходим!

Я гордо поднимаюсь на уставшие ноющие ноги и дёргаю соперницу за руку, чтобы она не отставала. Потом вздыхаю, замечая её недуг, и вынужденно подхватываю, давая ей опереться на моё плечо. Так, имея полторы здоровые ноги на двоих, мы медленно двигаемся по узким лженаучным проходам. В некоторых горит пламя вечных свечей, но чаще слышится жуткий шелест во мраке. В ячейках низкие потолки, они словно шкатулка, накрытая крышкой, – и тут совсем нет арок, летящих на ветру занавесок и намёков на то, что за гладкой каменной кладкой на солнце всё ещё кипит жизнь. Но