Год Горгиппии - Софа Вернер

к каменным плитам, из которых сложен новый величественный стадион. Последовавшей за мной ученице стоило предоставить выбор изначально: путь со мной и громкий позор либо представлять себя на Играх самостоятельно и проиграть тихо. Я не знаю, есть ли у Ксанфы силы победить в этих Играх, которые скоро начнутся. И есть ли они у Шамсии? Что я могу предположить об Играх, которые нам предстоят? Синдика в свой год перекроила все правила. Моя родная Синдика, моя столица, мой старший брат, моё фамильное крыло, знакомый мне жизненный уклад – привычное как будто снесли и отстроили заново. Ради Бога да факела. Новый стадион не вызывает во мне радости, а вынуждает лишь скучать по старому, где я обретал свои победы.

Горгиппия удивительно долго была лишена Олимпиад, потому что нам нечем удивлять. Гляньте-ка – синдский пустынный бархан, который не имеет ничего, кроме храма, собранного из осколков, найденных в песчаных заносах на берегу отошедшего вглубь старого моря. Всего один Институт, и теперь Горгиппия – самозваная столица всех республик. Учительство поставлено во главу нашего мира. Учительство, с которым я совсем не справляюсь как исполнитель.

– А есть ли толк в этом всём? Может, нам осталась пара восходов до нового конца всего, а вы тут переживаете из-за недостаточно пурпурных накидок, – говорю я вслух, завершая свои невесёлые мысли. Не могу больше держать переживания в себе.

– Ираид, ну что за пророчества! – голос Атхенайи срывается. Я понимаю её злость, но и я зол тоже. Редко бывает, чтобы я чувствовал себя иначе, чем легко. Легко – это когда за тебя всё решили другие, а ты и не понял. Но сейчас я явно сознаю, как становлюсь деревяшкой-воином в неумелых управленческих руках. Меня ставят на нужное место, а я неустойчив и падаю, падаю и падаю, не находя под собой опоры, ведь меня лишили её.

Кого мне принести в жертву, чтобы ещё хоть раз ощутить вторую стопу по-настоящему? Вытянуть пальцы, пошевелить ими и перекатиться с носка на пятку, разогревая мышцы. Мечтаю наклониться махом к одному мыску и к другому, прогнуть спину или хотя бы по-детски помахать руками на раз-два. Может, я лишён всего лишь одной ноги – лекари бы сказали, что вообще повезло остаться живым, – но нет, я лишён своего прошлого, настоящего и будущего, своей истинной сущности, лишён судьбы атлета, с которой был рождён; я опозорен и навсегда испорчен, в глазах других – калека, и никакое покровительство над чемпионкой не сделает меня полноценным и двуногим, никто не сможет вернуть мне конечность, ну только если… Тот, кто её забрал.

– Дочь Солнца нам поможет, не волнуйся. Выменяем её чемпионство на жизни людей! – успокаивает меня Парфелиус, ужасающе угадывая мои самые тёмные мысли. – Я намереваюсь торговаться, как в придорожных лавках за вино. Пожелаю нам долгую плодородную жизнь.

– Боги даже на алтари почти не реагируют, – Атхенайя откладывает все свои таблички, присаживается на ступеньки, наплевав на свои дорогие торжественные одежды. И я думаю, а видел ли когда-нибудь её не занятую делом. – Не сможешь же ты посмотреть Ему в глаза и затребовать милости. Уж как-нибудь выслужись иначе, будь добр. И девушек не вздумай трогать. Начитаешься своих философов и начинаешь строить из себя царя, жертвующего самым ценным, что имеешь, ради высшего блага.

– Они всегда наблюдают за нами, Найя. Именно Боги и даровали нам жизнь после того, как уничтожили предков. Нас не бросят, – вдохновенно заканчивает Парфелиус.

О таком вслух не говорят, но властителям можно позволить себе всё. Я лишь невольный слушатель. Чувствую, как Атхенайя тянется ко мне рукой и ласково гладит по колену, пытаясь заведомо отвадить от спора. Эта ненавязчивая поддержка пробивает ту броню, которую я выстроил, чтобы крепить к ней подмену, – одно прикосновение рушит всю систему. И меня добивает несуществующая боль там, где я закончился и не существую.

– Па-арф, – тяну я сквозь сжатые зубы. – Ты мне скажи… только честно.

– Да? Слушаю тебя, брат, – Парфелиус оборачивается ко мне, сияющий и лоснящийся в лучах всё ещё благосклонного к нему Солнца. Дурость какая – думать, будто Боги и правда выбирают для нас правителей! Парфелиус хорош собой и остёр на язык, убедителен и вечно обещает непонятное, но впечатляющее. Но это наша вина, что мы поверили в него. Не Боги выбрали его, но мы, люди.

– Что ты имел в виду, когда сказал… что мы… на грани вымирания? Помнишь? Ты так сказал мне зачем-то. Не могу выкинуть это из головы.

Парфелиус теряется и взглядом ищет помощи у Атхенайи. Но та удивлена не меньше моего. Глава полиса прибегает к крайней мере – ослепительно нам улыбается. Смуглые щёки, впрочем, всё равно ощутимо трогает краска лжи.

– Ты серьёзно? Я просто пошутил. Говорил же, не бери в голову.

– Нет, ты говорил серьёзно. Просто считал меня дураком. Я ведь всегда слушаю вполуха, ты так обо мне думаешь. Тогда – перед нашим с Найей бракосочетанием – тоже шутил, мол, я лишь второй вариант, рассчитывая на то, что я такого древнего выражения не знаю. Ну и? Что ты имел в виду? Не про второй вариант, конечно. А про грань вымирания!

Благодаря твёрдой ладони Найи я становлюсь сильнее. От меня отворачиваются друзья и отрекаются ученицы – вот так я беспомощен, а это для меня совсем новые чувства, всё ещё непривычные. Раньше ко мне руки тянули, чтобы прикоснуться, как к святыне. Невозможно победить эти Игры без самоуверенности и даже самовлюблённости. Вот что мне следует дать Ксанфе в напутствие – веди себя так, словно ты уже одержала победу. Хотя бы над собой.

Я стараюсь быть хорошим наставником, но жизнь Ксанфы проходит мимо меня, и, если над головой Боги меняют правила так же резво, как мы меняем ход Олимпиады, до её триумфа я не дотяну. И долгожданное восхождение дочери к её Отцу не увижу тоже. Надо дотерпеть хотя бы до церемонии, что-то я совсем раскис от бессонницы.

Я опускаю взгляд на женскую ладонь на своём колене и поднимаюсь, на ходу замечая, что ладонь Атхенайи светла, но не так бела, как раньше. Хотя по сравнению с моей синдской кожей почти всё кажется светлым. Кожа Найи красная, костяшки в сухих чешуйках, как спины у степных ящериц. Она тут же прячет от меня пальцы, заметив пристальный взгляд. Очередное недоброе предзнаменование – видеть кожу колхидки не светлой, не гладкой. Средства, работавшие долгими годами, больше не берегут её – а свалившиеся заботы и обязательства не позволяют пересидеть пиковое Солнце в кабинетах. Возвращаюсь к разговору и замечаю,