Немыслимое - Роман Смирнов

— Кирилл Афанасьевич, — сказал Сталин. — Я не буду вам говорить о значении сегодняшнего дня. Вы это понимаете. Я скажу одно: берегите людей. Снарядов дам, сколько смогу. Людей заменить нечем.

— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё. Если что-то пойдёт не так, докладывайте мне напрямую. Без промежуточных инстанций.

— Понял.

Связь оборвалась. Мерецков положил трубку и продолжал сидеть, не убирая руки с аппарата, потому что после такого разговора нужно было сделать паузу прежде, чем заняться следующим делом, и в этой паузе он думал о том, что Сталин позвонил ему, по существу, чтобы сообщить нечто о себе самом: что он, Сталин, в этот час не спит, что понимает все цифры и все риски, и что бремя предстоящего разделено. Это разделение ничего не облегчало; оно обозначало, что в этой войне, длившейся уже почти полгода, существует нечто помимо приказов и сводок, нечто, что когда-нибудь, может быть, после Победы, если она будет, окажется тем главным, ради чего вообще ввязываются в такие войны, и без чего сами войны никогда бы не выигрывались.

Мерецков снова поднял трубку и попросил соединить его с Кулагиным, командиром артиллерийского дивизиона резерва Главного командования, стоявшего сейчас в волховском лесу за высоткой тридцать восемь и девять, в трёх с половиной километрах от переднего края, на той самой высотке, которая к завтрашнему утру войдёт в советские оперативные сводки под этим самым именем, а к послезавтра будет забыта, потому что таких отметок на этом фронте сорок девять, и никто их не запоминает, кроме тех, кто на них стрелял или умирал.

В батарейном блиндаже Кулагина было душно и тепло, как в крестьянской избе после хорошей топки, и капитан Сергей Михайлович Кулагин, мужчина сорока двух лет, с усами, тронутыми сединой, сидел у телефона, поджав ноги под скамью, потому что валенки его стояли у печки и сохли после ночного обхода батареи, а сапог он надевать не стал, рассчитывая на ещё час времени до начала. Голос Мерецкова в трубке был знаком ему по позавчерашнему совещанию и по двум коротким разговорам в течение этой ночи, и Кулагин выслушал последние уточнения по списку целей, повторил то, что было нужно повторить, положил трубку и встал, потому что отдых кончился и теперь до самой команды «огонь» нужно было быть на ногах. Он надел валенки, всё ещё влажные у подошв, накинул полушубок, взял планшет и вышел из блиндажа.

Лес стоял тёмный, безветренный и до того тихий, как бывает тихо только в декабре в северных лесах, когда мороз сковывает не только воду, но и звук, и каждый шорох делается слышен на сто шагов. Снег под валенками не скрипел, а сипел, тонко, по-стариковски, и в этом сипе была зимняя тишина, о которой Кулагин любил вспоминать летом, на жаре, когда о зиме думаешь как о чём-то лёгком и желанном, и которая теперь, в эту ночь перед боем, отзывалась в нём странной полусонной нежностью, не подобающей строевому офицеру в пятом часу утра пятнадцатого декабря и тем более странной, что Кулагин человеком сентиментальным никогда не был, а был человеком расчёта, отдавшим артиллерии двадцать четыре года, и нежности этой никогда раньше за собой не замечавшим.

Батарея стояла под маскировочными сетями, четыре гаубицы сто двадцать второго калибра, новенькие, эм-тридцатые, с полигонной заводской смазкой, ещё не выгоревшей до конца, и расчёты у орудий уже не спали, а возились около передков и зарядных ящиков, проверяя то, что было проверено многажды, потому что всякий артиллерист знает, что лишний раз проверить взрыватель или подтянуть гайку откатника никогда не лишне, и что многие из тех орудий, которые в восьмидесятые и девяностые годы прошлого века стреляли в Прибалтике под зорким французским взглядом, в роковую минуту отказывали именно потому, что один из расчётных не подтянул вовремя одну из гаек, ничем не отличавшуюся от тысячи других, кроме как своей конкретностью. Кулагин шёл вдоль батареи, не торопясь и не задерживаясь, и каждому расчёту говорил три-четыре слова, и слова эти были не словами ободрения, в которые в подчинённом возрасте артиллерист уже не верит, а словами повседневности, такими как «Семёнов, у тебя левая рукоятка не разболталась?» или «Курков, нивелир выровнял?», и в этой повседневности было то существо войны, которое случайному человеку не видно, потому что случайный человек ищет в войне необычного, а война состоит из обычного, доведённого до предела точности.

В конце батареи стоял последний, четвёртый расчёт, и наводчиком в нём был ефрейтор Ходорыч, тридцати четырёх лет, вятский, до войны работавший на машиностроительном заводе, человек угрюмый и добросовестный, у которого в семье под Кировом остались жена и четыре сына, и которого Кулагин про себя выделял из всей батареи за молчаливое внимание, с каким он подходил к стрельбе, и за то, что в его движениях у орудия не было ни секунды лишней. Ходорыч стоял у казённика, проверял противооткатное устройство и поднял голову, когда Кулагин подошёл.

— Готов, Ходорыч?

— Готов, товарищ капитан.

— На точку семь — особое внимание. Это пулемёт на фланге просеки, и от него зависит, выйдут наши танки или встанут.

— Понял, товарищ капитан. Восемь снарядов на точку. Не подведу.

Кулагин посмотрел на него и подумал, что это и есть в сущности всё, ради чего стоит командовать дивизионом и ради чего стоит в декабре сорок первого года стоять в волховском лесу: чтобы такие, как Ходорыч, говорили «не подведу», и чтобы это было правдой. Он положил руку на плечо ефрейтора, постоял секунду, не сказав ничего, и пошёл дальше, к концу батарейной площадки, туда, где между двух высоких елей был натянут провод, уходящий на запад, к наблюдательному пункту корректировщика, выдвинутому за пределы леса, к самой просеке.

Корректировщик его, лейтенант Прибылов, лежал в ту минуту в снежной нише, выкопанной за неделю до начала операции и обновлённой сегодня вечером сапёрами, в шестистах метрах от немецкой траншеи, и грел руки в карманах, и смотрел в стереотрубу, и через эту трубу в темноте мало что было видно, кроме одной далёкой точки света, от которой Прибылов не отрывал взгляда: костёр на немецкой стороне, у блиндажа, в котором, по всей видимости, кто-то сидел и не спал, и эту точку Прибылов отметил в журнале как ориентир семь-А, потому что от настоящего ориентира