Фантастика 2026-92 - Роман Валерьевич Злотников

пристань к жене, чтобы она себя замужней девицей почувствовала, а не соломенной вдовой, поболтайся по госпиталям, выясни, кто на каком этапе битвы где находился, составь рапорт командованию. За неделю успеешь целый роман составить, не то что рапорт. Мне кажется, они тебя этой работой еще загрузить не решились, но скоро решатся, и… Возвращайся здоровым. Знаешь ли, нужно дело делать, а не киснуть.

С этим напутствием, разумным какой-то внешней, общей правильностью, но совершенно не учитывающим его состояние, его небольшую, внутреннюю, но тоже несомненную для него правоту, Ростик и прилетел ранним утром следующего дня в город. Домой он попал, когда ни мама, ни Любаня еще не отправились на работу. Хотя должны были, если учитывать местное время — около шести часов утра или около восьми по-старому, по-земному. А может быть, их предупредили, что Рост может появиться, вот они и попросили разрешения опоздать.

Поэтому он посидел со своими самыми родными людьми, выпил отменно душистого чаю с медом и настоящим молоком, отобранным мамой у Ромки, у которого и так всего было вдоволь, по словам Любани, и приготовился уже было рассказать, что и как с ними произошло, ничего не скрывая и даже в общем-то не рисуясь, как вдруг постучали в их калитку, все еще оставшуюся перед недостроенным квазиширским домом.

Ростик выглянул на улицу из специально устроенной бойницы — на Октябрьской прямо перед его мини-замком стояло по меньшей мере полдесятка зеленокожих. Впереди всех, разумеется, возвышался шир Марамод — замечательный друг и главный переговорщик зеленокожих. Ростик смутился:

— Мам, как они узнали, что я приехал? Или они не ко мне пожаловали?

— К тебе, — отозвалась Любаня, тут же направляясь в дальнюю комнату, чтобы сменить утренний халат на что-то более официальное.

Маме это переодевание было не нужно, она и поутру выглядела готовой хоть к поездке на Бумажный, хоть к приему зеленокожих посланников. Она ответила:

— Они еще вчера вечером присылали гонца, человека, чтобы выяснить, правда ли, что ты прилетаешь. Кажется, мне его лицо знакомо. Впрочем, сейчас так мало стариков, что они все знакомы.

С этими словами она отправилась к калитке впускать триффидов в дом.

Они вошли, осторожно склоняя голову перед слишком низкой для них притолокой, и Ростик снова с непонятным, невесть откуда бравшимся раздражением подумал, что парадную дверь следовало делать и шире и выше — подходящей и для зеленых, и для людей новой комплекции, вроде Коромысла, и для бакумуров. Жаль, что не подумал об этом вовремя, может, когда-нибудь потом переделает?

Расшаркивания и традиционные с зелеными поклоны много времени не заняли. Потом триффидов провели в гостиную, где они и расположились за большим столом, низковатым для них, но все-таки вполне достойным. Потом Ростик показал им Любаню, которая наконец-то вышла из спальни, и попросил ее приготовить чай. На помощь ей отправилась и мама, похоже, обязанности хозяйки она не собиралась передоверять никому на свете.

Посидев молча с минутку даже после того, как подали чай, один из триффидов вдруг выволок большую деревянную дощечку, покрытую вполне земным пластилином, и два стила. Раздвинув чашки и вазочки с вареньем на меду и самодельным печеньем, он выложил ее посередине и решительно двинул к Ростику.

Более определенное предложение рассказать, поделиться свежими новостями Ростику редко доводилось видеть. И тогда, хотя он сам не очень понимал, что и как в действительности на Бумажном холме произошло, он взял в руки стило и начал рисовать.

Сначала привычно прочертил береговую линию залива, обозначил Боловск, Чужой город, прочертил, как понимал, конфигурацию Цветной реки и потом указал Бумажный холм. Вот его следовало сделать подробнее, этой дощечки уже не хватало, поэтому Ростик не стал загромождать ее деталями, а попросту сходил за своей восковой дощечкой, которая хранилась за его письменным столом. Вернее, столом, за которым отец мастерил свои хитрые приборы и рации, хотя… Все правильно, теперь это был Ростиков стол.

Вернувшись в большую комнату, он нарисовал бегимлеси, обозначил квадратом десять на десять точек основную единицу измерения и линиями от изображения пернатого показал численность их армии. Потом показал ее расположение.

Численность людей Ростик тоже показал, но только провел между ними густую, в несколько линий полосу поперек всей доски. По одну сторону оказалось сто двадцать душ, по другую все остальные. С этой же, остальной стороны он нарисовал могилу, трупы, крест над холмиком и себя — стреляющим в воздух в знак последнего салюта.

— А я и не знала, что потери так велики, — вдруг произнесла сзади мама. Оказалось, она смотрела вместе с зеленокожими, как и Любаня. Только им нужно было смотреть прямо, а не как угодно, чтобы понять рисунок, вот они и зашли незаметно ему за плечи.

Шир Марамод кивнул, странно дернул носом, потом своим стилом обвел указанную численность пернатых и поставил странный, угловатый, как кельтская руна, знак вопроса.

Ростик вздохнул, перечеркнул вражескую армию косым крестом и показал, как она сгорает. Потом стер изображение и показал новую численность пернатых, которые уходили на юг, в Водный мир, и второй отряд, направляющийся на северо-восток. Численность обоих отрядов, указанная уже в десятичном исчислении, привела зеленых в тревогу. Один из них даже поднял доску Ростика и стал подносить по очереди к разным своим глазам. Но от этого рисунок, разумеется, не изменился.

Потом зеленые все как один встали, поклонились Ростику и направились к выходу. Рост, который думал, что беседа будет более долгой, даже хотел было позвать их, но передумал. Тем более что гости вели себя хоть и торжественно, но довольно странно — Марамод так вообще стал осматривать стены, потолки, а иногда и постукивал в них, о чем-то чуть слышно поскрипывая кому-то из своих спутников. Кому предназначались эти реплики, понять было невозможно, потому что никто из зеленых не отозвался.

Выйдя на главное крыльцо, ширы еще раз склонились в очень глубоком поклоне и ушли. Ростик подумал, почему-то вышел на Октябрьскую, посмотрел им вслед. Триффиды приостановились около их знаменитой липы, поклонились дереву и пошли дальше, неуклюже переступая зелеными, обутыми в странное подобие детских башмачков ногами.

— Странные они, — проговорила Любаня.

— Было бы удивительно, если бы они не были странными, — отозвался Ростик.

— А чего они все время кланяются? — спросила мама. — Могли бы как-нибудь иначе.

— Это я их научил, — признался Ростик. — Еще в первое свое посещение Чужого города.

— Ты? — удивилась мама. Что-то ее в этом жесте определенно раздражало. — А, ладно, японцы тоже кланяются. Может, и правильно, руки остаются чище… Кстати, что-то им в нашем доме, вернее, в