Перевал - Галина Дмитриевна Гончарова

мой муж умер. Я его не любила, просто вышла замуж из чувства долга, и он на мне так же женился. Я старалась ему не мешать, у него на стороне были и любимая, и дети, я им помогаю и буду помогать, они не знают, только его женщина. Мы с ней поговорили тогда, я сказала, что не буду им мешать, и мы все эти годы соблюдали нейтралитет. Даже подружились немного в результате. Плохо, что у меня нет детей. От любимого… я бы и на это пошла, был бы мне еще кусочек счастья, но я не могу иметь детей. Просто – не могу.

– Зато у тебя есть мы.

– Ты есть.

– Хорошо, я есть. И отец тоже.

– Это единственное, что меня радует. Знаешь, о чем я иногда думаю, Миан? Что мы, королевская семья Эллары, однолюбы. И это страшнее любого клинка, страшнее всего. Как жить с разбитым сердцем?

Дамиан погладил кота. Посмотрел на озеро, на тетушку. Римма была серьезна, она предупреждала его, но жалости не потерпит. Перегорело, отболело, и угли серым пеплом засыпало… не тронь, тогда и не полыхнет.

– Некроманты, по общему мнению, бессердечные твари, тетушка.

– Ах, Миан… поговори с Карлой, я приглашу ее в гости. Но не обижай девочку. Хорошо?

– Обещаю, тетя.

* * *

Утро для Симона началось с омерзительных ощущений.

Голова болела, во рту словно все кошки гор нагадили, все тело тоже болело, мутило…

И в довершение всего раздался самый ужасный голос в мире.

– Симочка!!!

Симон дернулся, взвыл и в довершение ко всему навернулся с кровати.

– Так, тетя, кувшин сюда! – Откуда рядом взялся Леон, Симон не знал, и знать не хотел. Но за зелье, которое полилось ему в рот, он бы Леону что угодно простил.

Что-то горькое, с перцем, непонятное, но головную боль оно снимало, и Симон даже смог разлепить глаза.

Он был дома.

Лежал в своей комнате, на ковре, рядом сидел Леон, стояла Арисса – и смотрела на него как на таракана.

– М-мама?

– Так… – Леон взял на себя функцию арбитра. – Тетя, вы ему потом все скажете. А сейчас ему нужно воды и поесть. Сделаете?

– Сделаю. Спасибо тебе, Леончик.

Арисса вышла, а Леон покачал головой.

– Ну ты и дал вчера!

– Что?! – едва смог простонать несчастный Симон.

– Вот и мне интересно. Ты вчера был в борделе?

Память возвращалась неохотно, но…

– Да. Был…

– Зачем? Уж извини, не верю я, что тебе к девочкам захотелось.

Симон охнул от приступа боли. Память не просто возвращалась неохотно, она еще и кололась по дороге болючими иголками.

– Я хотел узнать про Миранду. Если она не сбежала, значит, ее похитили. Понимаешь?

– Ты думал, что в бордель?

– Да.

– Ну не знаю, что ты еще думал, но вернулся ты вчера в таком виде… жуть смотреть!

– В каком?

– Полуголый, в вещах этих самых девок, орал песни, был пьян как фортепьян… кстати, девки с тобой приехали.

– Нет!

Печальный взгляд Леона не оставлял сомнений: все было именно так. Даже еще хуже.

– Я…

– Рена Арисса кое-как затащила тебя в дом, тут весь квартал собрался, жуть что было. Потом она послала мальчишку за мной. Я приехал и помог.

– Спасибо.

– Ты вспоминай, как ты так набрался?

Симон задумался. Голова болела, мысли отказывались повиноваться. Было? Не было?

– Не помню.

– Вообще?

– Помню, что пришел в бордель, что хотел с кем-то поговорить… все!

Снадобье, которое подсыпала рента Лулу, отлично действовало. Смешалось с алкоголем, и Симон просто забыл, как ждал в кабинете.

– Тогда с борделя отчет и требуй. А пока давай поднимайся. Тебе еще сегодня на работу надо бы… ну хоть показаться. Я с утра сходил, сказал, что ты приболел, но, кажется, мне не поверили.

– Почему?

Леон показательно задумался.

– Потому что Левенсберг – город маленький, а орал ты вчера громко? Или есть другие причины? Не знаю. Но седой такой… кажется, Мирер… Митер…

– Миттермайер.

– Вот! Он сказал, чтобы ты сразу, как полечишься, приходил на работу. Не то хуже будет.

Симон вздохнул и попробовал подняться на ноги. Желудок печально побулькивал, парня подташнивало…

– Нет. Не помню. Может, меня чем отравили?

– Не докажешь.

Симон это тоже понимал. Так что…

Впереди ждали холодные обливания из колодца, которые провел Леон, и завтрак.

* * *

Арисса смотрела на сына с таким выражением, словно Симон разочаровал ее раз и навсегда. Так что любящий сыночек поспешил оправдаться перед матерью.

– Мама, я ничего не помню.

– Зато я все помню просто отлично. Никогда не думала, что доживу до такого позора!

– Мам… я точно пошел в бордель. Я думал, что Миранду похитили, и решил обойти их один за другим. Вдруг я что-то найду?

– Так?

– И решил начать с самых дорогих. С ними проще.

– Ты пришел в бордель. А что было дальше?

– А дальше я ничего и не помню.

В голосе Симона было столько искренности, что рена Арисса поверила. И ахнула.

– Мальчик мой… так тебя же там могли отравить, опоить…

Симон вздохнул.

Как он ел, он тоже не помнил. Но… мог он что-то съесть или выпить? Наверное, мог.

– На мне царапин не было?

– Да на тебе они и сейчас есть, – фыркнул Леон. – Особенно на спине.

Да, девочки вчера чуточку перестарались. Судя по тому, как саднила спина, у Симона стадо котов по ней гарцевало. Сначала вдоль, а потом и поперек.

– Да… правды не доищешься.

Арисса расправила плечи.

Переход из ипостаси «опозоренная мать» в привычное «всех убью, кто моего деточку тронет!» совершился мгновенно. Она же знала! Ее Симочка не мог так поступить! У нее самый лучший сы́ночка в мире! Его просто обманули, запутали… ах, он такой доверчивый! Кто его еще убережет, кроме мамы? Правильно, никто!

– Я сама к ним схожу! И пусть только попробуют не сознаться!

Леон подавился воздухом.

– Не надо! – взвыл Симон, понимая, что если еще и мама… вот его визит квартал еще перенес, а рену Ариссу в таком виде могут и не пережить!

– Как это – не надо!!!

– Рена Арисса, – Леон был неотразимо убедителен, – я вас прошу, пока Симон не разберется, не надо делать лишних телодвижений. Миранда пропала, а если еще и вы пропадете…

– Я?!

Глядя на рену Ариссу, скорее можно было бы подозревать, что пропадет бордель.

– Мало ли что.

– Я справлюсь, мам. Надо только на работу сходить.

– Симочка, ты уверен?

– Мама, пожалуйста!

– Ну… допустим.

Леон выдохнул. Симон бы этим согласием не обманулся, маму он знал отлично, но… голова так болела, что ему было не