Смоленское лето - Константин Градов

Дуся принесла кашу в алюминиевой миске, кусок серого хлеба, кружку кипятка. Поставила на тумбочку. Посмотрела на меня без вопроса, ушла.

Я не мог есть сразу. Сидел. Потом переставил миску себе на колени и съел её, не чувствуя вкуса, левой рукой, медленно. Кипяток выпил двумя глотками, обжёгся. Хлеб оставил на тумбочке на потом. Потом взял планшет.

Открывал левой рукой, правую держал на колене. Клапан застегнут, тиснение на клапане, я его помнил. Внутри — то, что было у лейтенанта Соколова.

Удостоверение личности. Книжка в тёмной обложке, на обложке — серп и молот. Внутри — фотография: худощавое молодое лицо, гладко выбритое, немного напряжённое — какие бывают лица перед фотографом. Соколов Алексей Петрович. Год рождения 1921. Место рождения — село Подлесное Рязанской области. Звание — лейтенант. Дата выдачи удостоверения — апрель 1941. Оренбургская военная авиационная школа пилотов.

Я держал удостоверение дольше, чем нужно, потом аккуратно положил обратно.

Лётная книжка. Тонкая, в серой обложке. Листал левой рукой, прижимая корешок большим пальцем. Училище. Часы на У-2, часы на Р-5, часы на УТ-1 — всё аккуратным чернилом, разной рукой, разных инструкторов. Выпуск. Потом — 147-й ШАП. Начало переучивания на Ил-2. Около двенадцати часов на машине, четыре самостоятельных вылета по кругу. Записи последних дней шли карандашом — обрывочно, коротко: дата, длительность, тип задания, и всё. На двадцать восьмое июня — запись не закончена. Два слова и дата. Дописать было некому.

Карта. Сложена в восьмеро. Когда развернул — заняла почти весь планшет и часть колен. Район Могилёв — Бобруйск — Смоленск. По углам — карандашные пометки синим и красным; чужие, не мои. На изгибе, между Могилёвом и Оршей, на северо-восточном плече от большого города, я нашёл его — Шклов. Маленькое слово мелким шрифтом на чёрной ниточке реки. Значит, вот где.

Комсомольский билет. Пропуск в столовую училища, просроченный. Партийного билета не было — Соколов в партии не состоял.

Блокнот. Маленький, в клеточку, края замятые. Почерк Алексея — школьный, ровный, без красоты, но и без небрежности. Адреса: дом в Подлесном (улица, номер дома), Клава в Рязани (улица, номер). Телефон аэроклуба. Несколько страниц — тактические пометки: углы атаки для У-2, время восхода-заката на июнь, ветра в районе училища. Последние две страницы пусты.

Потом пошли письма. Три от Клавы, в конверте с печатью Рязанского почтамта. Бумага тонкая, серо-голубая, почерк круглый, старательный. Я пробежал глазами — одно, второе, третье. Тепло, беззлобно, без глубины. Поехала на лето к тётке, скучает, передаёт от девочек привет, спрашивает, когда в отпуск. В третьем — один неровный росчерк в конце, как будто она хотела дописать ещё слово, но не дописала. Сложил все три обратно. Про себя сказал: нет. Отвечать не буду. Пусть переписка угаснет сама, как гаснет лампа, у которой кончается керосин.

Письмо от отца. Одна страница, крупный почерк, буквы стоят прямо, не наклонены. «Сынок, мы живы. Мать болеет, но держится. В колхозе справляемся, хлеб будет. Береги себя. Не высовывайся без нужды, но и в кусты не прячься. Отец.» Коротко. Я положил.

Два письма от сестры. Первое — обычное, на половину страницы. Кто женился, как у них корова. Подпись: «твоя сестра Танька, шлёт привет». Второе — длинное, на двух полных страницах.

«Лёшенька, — начиналось оно. — Мама совсем плохая. Но всё равно велит передать, что она тебя очень любит и чтоб ты не боялся за нас, у нас всё есть. Отец ходит на колхоз, молчит больше обычного, но здоров. А я хожу в школу, только сейчас каникулы, так что хожу к Настьке Ивановой помогать с огородом. Кот ушёл к Петровым, ты его помнишь, рыжий, с белым ухом, — так вот он у них теперь совсем живёт. Ёжик в ступе жил — думал, что царь. А оказалось — ёжик. Это я сама сочинила, никому не говори. Если не понравится — не читай никому. Пиши, когда сможешь. Танька.»

На полях письма был карандашом нарисован ёжик. В ступе. Ступа — квадратная, с ручкой сбоку, как в сказках про бабу-ягу. Ёжик — круглый, с двумя точками вместо глаз, без улыбки, без печали. Просто ёжик.

Я смотрел на него долго.

Я не знал эту девочку. Я не знал её голоса. Я не знал, какая у неё коса — одна или две, — и не знал, красит ли она ручку чернилами, когда пишет, или пишет всегда карандашом. Я не знал, как скрипит половица у её кровати. И где-то, в пятистах километрах или в тысяче — я пока не знал, в каком направлении, — лежала женщина, которую называли моей матерью, и она умирала, и просила Таню передать мне, что любит. Меня — не меня. Его. Того, кого больше нет.

Рука у меня, которая держала письмо, начала мелко дрожать. Не от боли — правая была забинтована, а дрожала левая. Просто дрожала, на весу, не у локтя, а в пальцах. Я положил письмо на одеяло, чтобы не мять, и сидел, пока рука не перестала. Это заняло минуту, может, две. Потом снова поднял лист.

Я сложил письмо вчетверо, как оно было сложено. Положил в планшет ёжиком вверх — так, чтобы сверху. Застегнул клапан.

Глаза у меня были сухие. Это было хорошо. Это значило, что я пока ещё владею собой. Но я понимал: то, что сейчас не пролилось, не исчезло; оно просто легло внутри, и лежит там, и будет лежать до того дня, когда прольётся в другом месте и по другому поводу. Так всегда у взрослых. Так будет и у меня.

Дуся пришла в сумерках, забрала миску. Полог за ней опустился, и я слышал, как во дворе кто-то говорит по-украински — тихо, двое, не спорят, а просто говорят. Потом голоса ушли.

Спустя ещё час в палатку вошёл военврач.

Военврач был пожилой, близорукий, в очках на шнурке. Очки слезали с переносицы, он их подправлял средним пальцем. Гимнастёрка на нём сидела мешковато, воротник был расстёгнут на верхнюю пуговицу — единственный за этот день, кто позволил себе расстёгнутый воротник. По петлицам — военврач третьего ранга.

— Соломин, — представился коротко. — Военврач третьего ранга. Ну-с. Показывайте.

Осмотрел руку. Мял пальцы осторожно, по одному. Заглянул в левое ухо, посветил маленьким фонариком, хмыкнул. Потом сел на тот же табурет у зеркала, на котором до него сидел Кузьмин.

— Дня два-три полежите. Если не поплывёте — в полк. Рука заживёт