Узел - Олег Дмитриев

на орудие в сутки. На два месяца. Это… — я считал в уме, — это двести тысяч снарядов. Они сейчас есть на складах в Москве, Туле, Брянске, и подвезти их по железной дороге займёт три недели.

Генерал-майор военной контрразведки торопливо записывал за ефрейтором. Скажи кому…

— Второе: резервы. Гвардейский корпус, что сейчас стоит под Петроградом, охраняет столицу. Перебросить на Юго-Западный фронт. Это ещё пятьдесят тысяч штыков, да не просто штыков, а гвардейцев! Эти прорвут любую оборону.

— Гвардию? — нахмурился Батюшин. — Но тогда Петроград…

— На Петроград не нападут немцы, им не дойти до столицы, — снова перебил я. — Нападут свои, революционеры. Но если вы арестуете их главных сегодня — нападать станет некому. Гвардия нужна на фронте, на войне с врагом, а не в столице, для защиты от своего же народа.

— Продолжай, — недовольно перебил он. А я с явным опозданием подумал, что увлекаться вольнодумством в беседах с генералами контрразведки — очень плохая примета. Смертельно плохая.

— Третье: свобода действий для Брусилова. Сейчас он подчиняется Ставке, Алексееву. Алексеев тормозит, перестраховывается, требует никому не нужных согласований, чтобы снять с себя ответственность. Нужно дать Брусилову полномочия командующего Юго-Западным направлением. Пусть сам решает, где и когда наступать.

— Это значит отстранить Алексеева.

— Да. И арестовать, как немецкого агента.

Батюшин поднял глаза, по-прежнему цепкие.

— У тебя есть доказательства?

— У Вас будут, Ваше превосходительство. В Могилёве, в штабе Ставки, в кабинете Алексеева, в сейфе за портретом Государя — папка с шифрованной перепиской. Ключ к шифру — в записной книжке Алексеева, в кармане шинели. Это наверняка выйдет проверить быстро. Зная, насколько высока цена.

— Называй меня по имени-отчеству, Фаддей. Если это правда… если Алексеев действительно предатель… Боже мой… — другой бы на моём месте, пожалуй, только что в ладоши не захлопал: ну как же, дворянин, генерал-майор дозволил без величаний! Но я и не подумал. Я помнил и знал слишком многое для этого дореволюционного времени, знал, как вербуют и как агитируют.

— Четвёртое, — я продолжал так, будто не расслышал предложения Николая Степановича. И он, кажется, тоже это отметил. Потому что написанное им на листе и весь объём фиксируемой и анализируемой им прямо сейчас информации сильно, невероятно сильно отличались. — Западный фронт. Генерала Эверта целесообразнее отстранить, заменить на генерала Гурко. Василий Иосифович — боец, а не бюрократ-перестраховщик. Он сможет своевременно поддержать наступление Брусилова, ударит с севера, отвлечёт на себя немецкие резервы.

— Он сейчас командует армией…

— А заслуживает командовать фронтом, — кивнул я. И заметил, как контрразведчик ставит какую-то пометку возле фамилии Гурко. Похожую на вензель Николая II и стрелочку вверх.

— Пятое. Румыния. Сейчас румыны разбиты, отступают. Немцы и австрийцы нацелены на Бухарест. Если Бухарест падёт — румыны выйдут из войны, но этого нельзя допустить. Перебросить на румынский фронт подкрепления, хотя бы две дивизии. Удержать Бухарест до весны. Весной Брусилов прорвётся, спасёт румын, ударит в тыл немцам.

Батюшин строчил, не поднимая головы.

— Шестое. Кавказ. Великого князя Николая Николаевича срочно отозвать и арестовать, как заговорщика и шпиона. На командование фронтом лучше прочих подходит генерал Юденич. Он возьмёт Эрзурум, Трапезунд, выйдет к Чёрному морю, вынудив Турцию запросить о мире.

— Арестовать великого князя? — Генерал-майор поднял голову. — Это невозможно. Он дядя Государя. Он…

— Он предатель, — я старался говорить с максимальной убедительностью. — Он хочет свергнуть Государя. У него вскроются связи с англичанами и французами, они обещали и уже оказывают ему поддержку, и Вы сможете это доказать. Он ждёт момента. Если не арестовать сейчас — в феврале он возглавит заговор, в числе первых уговорит Государя отречься. Решит стать регентом, как и хотел, но обманут и его. Потом — хаос, следом за ним — революция.

Николай Степанович молчал, перечитывая написанное.

— Допустим, ты прав, Фаддей. Допустим, всё это правда. Но как убедить в этом Государя? Он не поверит. Он привык видеть в людях лучшее, оправдывать и миловать, а не обвинять и казнить. Он даже перед казнокрадом и предателем Сухомлиновым извинялся в письме. «Благодарю вас сердечно за всю вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии.» — с явным осуждением и горечью процитировал Николай Степанович, наверное, то самое письмо. — Государь наш добрый и, увы, слишком мягкий для решительных мер. Он не станет арестовывать родственников, генералов…

— Это уж моя забота, милый мой, — вмешался Распутин. — Я уговорю, я лоб расшибу! Я… — он схватил меня за плечо. — Фаддей, напиши! Своею рукой напиши Папе и Маме. Всё напиши: про расстрел, про детей, про кровь и сожжение. Пусть увидят. Пусть ужаснутся. Тогда поверят.

Я кивнул, двигая ближе бумагу. Порывистым жестом святой старец дёрнулся за чернильницей, но неожиданно смахнул её со стола на пол. Чёрное пятно расползлось на ковре, залив узор, те самые петли и узлы, которые я принял совсем недавно за знак от Времени. Которое, кажется, подавало следующий.

— Я кликну полового, пусть новых чернилов притащит! — вскочил Распутин.

— Нет времени на беготню, отец Григорий. Передай, что осталось там, — удивившим себя самого низким и хриплым голосом даже не попросил, а повелел я. Старец склонился и поднял чернильницу, где ещё оставалось немного. Генерал-майор смотрел на меня пристально, сжав правой рукой подбородок и бороду. Усы его, ухоженные, щёгольские, при этом опустились ниже, застыв под разными углами, как стрелки часов. Время показывало невнимательному Петле, что уходит. Уходит прямо сейчас.

Я посмотрел на шрам на левой кисти. Поднёс руку к лицу. Глубоко вздохнул… и прокусил кожу. Видимо, сосуды после операции срослись как-то по-особому: тёмная кровь потекла густо, ручьём. Я передвинул чернильницу, что едва снова не выронил ахнувший Распутин, и опустил в неё большой палец левой руки. По которому потекло в баночку красное. Красное на чёрном.

«Ваше Императорское Величество, Батюшка-Царь, Папа. Ваше Императорское Величество, Матушка-Царица, Мама. Пишет Вам раб Божий Фаддей, русский солдат и грешник. Господь послал мне видение, страшное и кровавое. Я видел будущее России, если не достанет Вам сил спасти её.».

Я писал, и мир будто плыл перед глазами. Голоса Распутина и Батюшина доносились откуда-то издалека, глухо. Я видел перед собой не бумагу, а подвал Ипатьевского дома. Царскую Семью. Юровского с револьвером.

«Открыл мне Господь Бог, как предают Вас ближние, те,