Польский поход - Роман Смирнов

— Почему?

— Потому что он говорил неудобное. Говорил, что наша доктрина устарела. Что танковые корпуса нужно использовать массированно, а не распылять по пехотным дивизиям. Это противоречило официальной линии.

— А теперь?

— Теперь Польша показала, что он был прав. И я позвал его писать пособие.

— Василевский?

— Александр Михайлович. Полковник, оперативное управление Генштаба. Тихий, незаметный. Человек, которого не видишь на совещаниях, но без которого ничего не работает. Когда говорит — слушают. Потому что он понимает связь так, как никто другой.

— Что именно он понимает?

— Что армия без связи — толпа. Что приказ, который не дошёл, хуже отсутствия приказа. Потому что командир, который не получил приказа, может действовать по обстановке. А командир, который ждёт приказа, который не придёт, — стоит на месте и гибнет.

Тухачевский наклонился вперёд.

— Василевский изучал Халхин-Гол и финскую операцию. Два месяца сидел в штабах, читал рапорты, разговаривал с командирами. Знаете, что он нашёл? Семьдесят процентов потерь связаны с потерей связи. Батальон отрезан, не знает, что соседи отошли. Полк атакует, не зная, что артиллерия перенесла огонь. Дивизия ждёт подкрепления, которое ушло в другую сторону.

— Семьдесят процентов?

— Прямо или косвенно. Он написал отдельный доклад. Я включил его выводы в пособие, но в сокращённом виде. Полный текст — сто страниц.

— Хочу видеть полный.

— Передам.

— Баграмян?

— Иван Христофорович. Полковник, штаб Киевского округа. Армянин, горячий, но голова холодная. Странное сочетание: темперамент южанина и расчётливость шахматиста. Рисует схемы, которые можно читать с первого взгляда.

— Почему это важно?

— Потому что командир в бою не читает, а смотрит. У него три секунды на схему. Если за три секунды не понял — схема плохая. Баграмян это чувствует. Его схемы как дорожные знаки: красное — опасность, синее — свои, стрелки показывают движение. Комдив посмотрел — понял. Это искусство.

— Где он учился?

— Академия Фрунзе, потом Генштаба. Но главное не академия. Главное — он рисует с детства. Его отец был железнодорожником, Баграмян вырос на станции. Видел, как составляют расписания, как рисуют схемы путей. Это в крови.

Тухачевский говорил о своих людях с гордостью. Команда, которую он собрал. Люди, которым доверял. Люди, которые думали о войне, пока другие спали.

Сергей перевернул страницу. Предисловие, полстраницы. Первая фраза: «Опыт кампаний 1939 года показал, что характер современной войны радикально изменился».

— Читал два дня. Не торопился, вникал. Основной текст хороший. Иссерсон умеет объяснять сложное простыми словами. Схемы Баграмяна отличные, ясные, наглядные. Раздел Василевского по связи — лучшее, что видел по этой теме.

Он открыл страницу, заложенную полоской бумаги.

— Но есть вещи, которые нужно менять.

Тухачевский не дрогнул. Лицо неподвижное, глаза внимательные. Ждал.

— Страница тридцать семь. Глава третья. «Противодействие прорыву танковых клиньев».

Сергей нашёл нужный абзац.

— Иссерсон пишет: «Основное средство противодействия танковому прорыву — контрудар мехкорпуса во фланг наступающей группировки». Дальше схема, стрелки, расчёт. Красиво. Правильно по теории.

Сергей положил ладонь на страницу.

— И невозможно.

— Почему?

— Потому что контрудар требует трёх вещей.

Сергей загнул первый палец.

— Первое: знать, где противник. Не «где-то западнее», а точно. Координаты головной колонны, направление движения, скорость. Без этого контрудар слеп.

Второй палец.

— Второе: иметь мехкорпус в радиусе марша. Не в ста километрах, не в двухстах. В пятидесяти-шестидесяти, чтобы успеть за четыре-шесть часов.

Третий палец.

— Третье: успеть развернуть до того, как клин уйдёт дальше. Мехкорпус не просто приезжает. Он разворачивается из походного порядка в боевой. Это время. Час, два, три.

Он загнул три пальца.

— В теории всё укладывается в сутки. На практике…

Сергей взял карандаш, начал считать на полях.

— Связь даст координаты противника через четыре часа. Это если повезёт. Если разведка не уничтожена, если радист жив, если станция работает. Штаб обработает данные — ещё два часа. Пока нанесут на карту, пока доложат командующему, пока тот примет решение. Приказ дойдёт до мехкорпуса — ещё два часа. Марш — четыре-шесть часов. Развёртывание — два-три.

Он подвёл черту.

— Итого: четырнадцать-семнадцать часов. За это время танковая группа продвинется на тридцать-сорок километров. Контрудар придёт в пустоту. Противника на месте уже не будет.

Тухачевский слушал, не перебивал. Пальцы лежали на краю стола, неподвижные. Только глаза двигались, следя за расчётами.

— Вы описываете наш цикл управления, — сказал он. — Реальный, не идеальный.

— Реальный. Тот, который будет в сорок первом. С нашими рациями, которые ломаются и глохнут. С нашими штабами, которые не умеют работать быстро. С нашими командирами, которые боятся принимать решения без приказа сверху.

— Немцы быстрее?

— Немцы вдвое быстрее. Их цикл управления шесть-восемь часов. Иногда четыре. Их рации работают, потому что они вкладывали в радиопромышленность десять лет. Их штабы обучены, потому что у них традиция штабной работы со времён Мольтке. Их командиры имеют право решать на месте, потому что доктрина «Auftragstaktik» даёт им эту свободу.

— Что это?

— «Командование по задаче». Начальник ставит задачу, подчинённый выбирает способ. Если обстановка изменилась, подчинённый меняет способ, но выполняет задачу. Не ждёт нового приказа, не согласовывает. Действует.

— У нас так не принято.

— У нас командир, который отступил без приказа, идёт под трибунал. Командир, который изменил план без согласования, идёт под трибунал. Командир, который проявил инициативу и ошибся, идёт под трибунал. Поэтому наши командиры не проявляют инициативу. Ждут приказа.

— И гибнут.

— И гибнут. Пока приказ дойдёт.

— Откуда вы знаете немецкую доктрину?

Сергей помедлил. Вопрос был опасным. Откуда Сталин знает немецкий цикл управления? Разведка? Интуиция? Или что-то другое?

— Анализ польской кампании. Гудериан прошёл двести километров за пять дней. Это сорок километров в день. Это значит, что его штаб принимал решения каждые три-четыре часа. Реагировал на изменения, корректировал маршрут, перенаправлял силы. Мы так не умеем. Пока не умеем.

Тухачевский кивнул. Принял объяснение. Или сделал вид, что принял.

— Что предлагаете?

— Убрать контрудар как основное средство. Оставить как вспомогательное, для случаев, когда звёзды сошлись. Основным написать другое.

Сергей открыл блокнот.

— Заграждения на путях прорыва. Минные поля, рвы, завалы. Не остановят танковую колонну, но замедлят на час-два. Танк подрывается на мине — колонна останавливается. Пока вытаскивают, пока объезжают — время.

— Это понятно. Дальше.

— Артиллерийские засады. Батареи на флангах маршрута, в укрытиях. Не на прямой наводке, а с закрытых позиций. Немцы идут по дороге, батарея бьёт по колонне. Десять-пятнадцать снарядов, пока не засекли. Потом снимается и уходит. Противник теряет время на развёртывание, на поиск батареи, на подавление. Ещё час-два.

— А если найдут?

— Батарея погибнет. Но это расходный материал. Три орудия, десять человек. Ценой трёх орудий мы покупаем два