"Фантастика 2025-27". Компиляция. Книги 1-25 - Андрей Соболев

после ранения. Позже развивается перитонит — смертельный приговор в этом мире. Но я буду попробовать спасти этих людей. Это русские солдаты, и они воюют за Родину. Пусть я из другого мира, но Россия у нас общая.

Повреждения тяжелые, осколочные. В ранах много грязи. Чищу, удаляю поврежденные кишки. Хорошо, что они большей частью пустые — солдаты не успели позавтракать. Перед тем, как зашить рану, делаю легкий импульс свечением. Оно тянет силы, поэтому экономно. Главное, чтоб не умер сразу, добавлю потом.

Замечаю изумленный взгляд Леокадии — заметила. Трудно не усмотреть. Неважно, объясню потом.

Абдоминальные[161] кончились. Выхожу в предоперационную, ополаскиваю руки в тазу, вытираю полотенцем и сажусь на стул. Стягиваю маску на шею. Следом появляется Леокадия. Моет руки и смотрит на меня.

— Валериан Витольдович, хочу спросить. Я видела… У вас руки светились.

— Это у меня такой дар. Помогает заживлять раны.

— То-то смотрю, прооперированные вами поправляется на глазах, — оживляется она. — Слух ходил, что вы лечите руками, но я не верила. Теперь понятно. А как…

— Закурить есть? — перебиваю ее. Хватит объяснений. Сам толком не понимаю.

— Вы ж не курите? — удивляется она.

— После операции тянет.

— Сейчас!

Она лезет в шкаф и достает картонную коробку. На крышке надпись: «Дюшес». Леокадия извлекает папиросу и протягивает мне. Вторую берет себе. Не знал, что она курит, в этом времени среди женщин не принято. Хотя, что взять от эмансипированной? Леокадия кладет папиросы на стол и достает спички. Подносит огонек мне, затем закуривает сама. Некоторое время глотаем дым. Он ароматный и слегка сладкий.

— И мне тоже! — заявляет, входя в комнату, Карлович. Леокадия дает ему папиросу. Карлович берет ее окровавленными пальцами и сует мундштук в рот. Леокадия чикает спичкой. Карлович делает глубокую затяжку и выпускает клуб дыма.

— Почему вы оперируете абдоминальных? — укоризненно смотрит на меня. — Зря время тратите. Все равно умрут.

— Мои выживут! — говорю, упирая на «мои». — Увидите.

— Хм! — хмыкает он. — Если так уверены…

Заканчиваем перекур, моем руки и идем продолжать. Пошли торакальные[162]. С ними легче. Ранения в грудь выглядят страшно, но заживают лучше. Главное усечь поврежденные ткани. Здоровые не пустят к себе микробы и, следовательно, затянутся. Режу, стягиваю, зашиваю. Замечаю, как на столе появляются зажженные лампы — их кто-то принес. Уже вечер?

— Валериан Витольдович, нужно сделать перерыв, — говорит Леокадия. — Мы все устали и не ели с утра. Раненые подождут, с тяжелыми мы закончили.

— Хорошо! — киваю. Она права.

Снимаем халаты, моем руки и идем в столовую. Санитар в белой куртке ставит на стол тарелки. Приносит графин с водкой и чарки. Наливаю себе и Леокадии. Она кивает в ответ на вопросительный взгляд. Эмансипе…

— И нам!

К нам подсаживаются Карлович с Акимовичем. Не заметил, как они появились. Санитар приносит тарелки и чарки. Наливаю в них водку. Выпиваем и набрасываемся на еду. Вкуса не чувствую, ем механически. Тарелки пустеют. Карлович лезет в карман мундира и достает серебряный портсигар. Угощает всех папиросами. Курим.

— Шесть ампутаций провел! — говорит Карлович. — Еще семь ран обработал. Даст бог, сохраним людям конечности. Никогда так много не оперировал. А мне пятьдесят! — поднимает палец. — Хорош старик, а!

Довольно смеется. Пятьдесят… Я в сорок пять поймал мину. Стариком себя не ощущал, собирался выйти на пенсию и работать в медицинском центре. Уже договориться успел… Здесь другие представления о возрасте.

— А у вас, Валериан Витольдович?

— Не считал.

— Я считала, — вмешивается Леокадия. — Пять абдоминальных операций и девять торакальных.

— Сколько?!.

— Валериан Витольдович работает очень быстро. Едва успеваю ассистировать.

— А как же наркоз? На него нужно время.

— Его делали в коридоре. Я попросила Михаила Александровича помочь. Он в этом понимает.

Так это Леокадия организовала? А я удивлялся, что раненые на стол поступают подготовленными. Умница!

Говорю это вслух. Леокадия краснеет.

— А вы как думали? — улыбается Карлович. — Думаете, легко зачислить женщину в лазарет? Сколько мне наговорили! Намекали: о любовнице хлопочу. Не смущайтесь, Леокадия Григорьевна, было. Но я настоял. И вот результат. Михаил Александрович тоже молодец. Надо привлекать его к операциям, он интересовался.

Михаил Александрович, в девичестве Мойша Исраэлевич — мобилизованный дантист. Зауряд-врач. Молодой, чернявый, носатый еврей из выкрестов. Перешел в православие ради поступления в университет. Притворно, как я думаю. Для иудеев в университетах квоты, он нашел лазейку. Ушлый народ! Пусть. Анестезиолог из него хороший. Думаете легко усыпить раненого эфиром? Он же в нервном напряжении. Не дай бог, очнется на операционном столе! Болевой шок в таком случае гарантирован. У нас не очнулись.

— Ну, что, коллеги? — говорит Карлович. — Потрудимся еще? Понимаю, что устали, но нужно.

Встаем. Карлович прав. Раненые в коридорах лежат…

* * *

Назавтра пришли повозки и забрали раненых. Неподалеку Молодечно, а там — железнодорожная станция. Раненых везут в Минск и Могилев, где развернуты госпитали. Возможно, дальше — Россия большая. Увезли тех, кого можно, тяжелые остались. «Мои» живы. Выглядят неплохо, все в сознании. Карлович удивлен, но виду не показывает. Я тоже молчу. Зачем пенять хорошему человеку? Такого начальника, как Карлович, поискать. К подчиненным относится уважительно, другой бы орал. Видели мы… Тайком от начальника «подпитываю» прооперированных излучением, причем, всех — своих и его. Замечаю, что это дается легче, сил словно прибавилось. Это хорошо.

Работаем. Раненые продолжают прибывать. Часть приходит самостоятельно, некоторые — с оружием. Кульчицкий отбирает винтовки и гранаты.

— Нанесли бонб! — ругается в коридоре. — Еще лазарет подорвут!

Оружие он складывает в кладовой. Раненые подавлены. Говорят, что «герман жмет», и фронт может не устоять. Оперируем. Ранения большей частью от шрапнели, много слепых ран. Разрезаю, достаю пули и клочки материи, иссекаю поврежденные ткани, бинтую. Карлович занимается тем же. Едва убедил его не зашивать раны, наоборот, расширять для оттока гноя.

— Огнестрельное ранение стерильно! — убеждает он. — Если не слепое, конечно.

Заблуждение этого времени. И у нас было. Скольких жизней стоило!

— Пуля пробивает мундиры и заносит в рану грязь, — говорю ему. — А еще нитки и клочки одежды. Не все удается удалить. Нельзя шить! Надо оставить для дренажа.

Прислушался, заодно ускорили обработку. К полудню раненые кончились, новые перестали приходить. И канонада стихла.

— Не дай бог, немцы прорвались! — говорит Карлович, его это тревожит.

— Попадем в плен? — спрашиваю.

— Хуже! — морщится он. — Помните Новоселки?

Кручу головой.

— Ах, да, память не восстановилась, — кивает он. — Хорошо, что университет не забыли. Эта история прогремела. В Новоселках стоял лазарет Красного Креста. Наступая, немцы его захватили. Раненых и персонал закололи штыками, сестер перед этим изнасиловали. Наши отбили Новоселки через несколько часов, поэтому и узнали.