Змий из 70 III - Сим Симович

капсула из титанового сплава ВТ6, скрывающая два независимых роторных насоса, питаемых от стендового симулятора. От капсулы отходили магистрали из армированного силикона, подключенные к резервуару с настоящей, донорской человеческой кровью.

Врач в тяжелом свинцовом фартуке подошел к пульту. Лицо, очищенное от вчерашней животной страсти, было маской ледяной концентрации. Он щелкнул тумблером.

По лаборатории разнесся высокий, вибрирующий вой набирающих обороты роторов. Силиконовые трубки мгновенно наполнились густой, темно-вишневой жидкостью. Осциллограф вычертил идеальную синусоиду. Сто двадцать на восемьдесят.

Первые две минуты всё шло безупречно. Насос прогонял шесть литров в минуту.

Затем Алфонсо выкрутил реостат, имитируя физическую нагрузку. Вой роторов перешел в тонкий свист. Давление подскочило до ста шестидесяти. И тут в прозрачном резервуаре началась гематологическая катастрофа.

Темно-вишневый цвет стремительно светлел, приобретая грязный, полупрозрачный, лаково-красный оттенок малинового сиропа. Датчики вязкости тревожно запищали.

Змиенко глухо выругался и ударил по кнопке экстренной остановки. Вой захлебнулся. Хирург зачерпнул пипеткой каплю из резервуара и бросил на предметное стекло микроскопа.

— Острый гемолиз, — сухо констатировал Алфонсо в диктофон. — Скорость вращения титанового ротора создает критическое гидродинамическое напряжение. Края лопастей буквально разрезают мембраны эритроцитов. Выход свободного гемоглобина в плазму превышает летальные значения. Полимерные клапаны из дакрона провоцируют агрегацию тромбоцитов. В естественных условиях пациент погиб бы от острой почечной недостаточности через сорок минут. Металл убивает биологию.

Он стянул защитные очки, потирая переносицу. Титан был идеален для авиации, но слишком груб для хрупкой архитектуры живой крови.

Взгляд врача зацепился за маркерную доску, исписанную химическими уравнениями. Трикстер внутри него скалился. Обычный инженер признал бы несовместимость материалов. Но Змиенко не признавал законов Природы — он их переписывал.

— Если титан рвет клетки, нужен буфер, — прошептал он, гипнотизируя формулы. — Абсолютно биоинертная прослойка. Организм должен принять её за эндотелий. Идеально гладкая, чтобы минимизировать турбулентность.

Его мозг выхватил формулу изомера углерода. Базовый строительный блок жизни. Если осадить углерод на титановый ротор из газовой фазы при температуре свыше двух тысяч градусов, молекулы выстроятся в идеальную, непроницаемую кристаллическую решетку.

Пиролитический углерод.

Он не окисляется. Он не имеет пор. Кровь будет скользить по нему, не цепляясь и не разрушаясь.

В глазах хирурга вспыхнул сумасшедший огонь победителя. Алфонсо только что нашел ключ к бессмертию для диктатора. Он схватил трубку внутреннего интеркома.

— Говорит Змиенко. Отдел снабжения? Мне нужна установка химического осаждения из газовой фазы. И баллоны с чистым метаном. Немедленно.

Бросив трубку, он посмотрел на окровавленный титановый ротор. Губы изогнулись в торжествующей усмешке. Когда мотор Мбасы будет готов, те же самые принципы химических связей помогут ему синтезировать идеальный яд для Виктора Крида. Партия переходила в эндшпиль.

Утро вторглось в квартиру резким, бескомпромиссным лучом мартовского солнца, прорезавшим щель между плотными шторами. В воздухе, где еще ночью бушевал первобытный, пропитанный феромонами и коньяком шторм, теперь пластырем висела ленивая, пыльная тишина, разбавленная ароматом свежесваренного кофе и сигаретного дыма.

Рита сидела на смятых, влажных простынях, обернув вокруг себя тяжелое шерстяное одеяло. Ее каштановые волосы растрепались, на бледной коже шеи и ключиц отчетливо багровели следы вчерашней, безжалостной хищной нежности. Девушка держала в одной руке дымящуюся сигарету, а в другой — свой неизменный блокнот.

Она смотрела на Альфонсо, который стоял у окна, небрежно накинув шелковый халат. Врач держал в руках чашку эспрессо. Его профиль в контровом свете казался высеченным из холодного, равнодушного мрамора.

Поэтесса попыталась найти в его позе хотя бы тень той обжигающей, отчаянной страсти, которая сжигала их ночью. Она искала послевкусие романтики, интимную близость двух душ, разделивших постель.

— «…И в этом холоде, где стынут зеркала, / Мы ищем пульс, но находим лишь золу», — тихо, с надрывом прочитала она строчки, набросанные карандашом всего десять минут назад. Девушка подняла на него свои пронзительные зеленые глаза. — Ты ведь понимаешь, о чем это, Ал? О той пустоте, которая наступает утром. Когда химия заканчивается, и ты остаешься один на один с тишиной.

Змиенко сделал небольшой глоток кофе, смакуя горечь арабики, и медленно повернулся к ней. На его тонких губах заиграла легкая, снисходительная полуулыбка трикстера, наблюдающего за забавным, но абсолютно предсказуемым поведением лабораторной мыши.

— Пустота, милая Рита, это не экзистенциальная проблема. Это просто физическое состояние объема, из которого откачали газ, — его баритон звучал ровно, бархатно и абсолютно безжалостно. — А то, что ты сейчас испытываешь — это классическое похмелье эндокринной системы. Ночью твой гипофиз щедро заливал кровь окситоцином и дофамином. Рецепторы были перегружены. Сейчас концентрация гормонов резко упала, и нервная система требует новой дозы, интерпретируя этот спад как «поэтическую тоску по золе».

Он подошел к кровати, забрал у нее сигарету, затянулся сам и выпустил струйку дыма прямо вверх, наблюдая, как она рассеивается в солнечном луче.

Девушка растерянно моргнула, инстинктивно натягивая одеяло выше груди. Этот хирургический цинизм, который вчера так возбуждал ее в полумраке кафе, при свете дня оказался пугающе холодным, как лезвие скальпеля, приложенное к обнаженной коже.

— Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? — ее голос дрогнул, выдавая обиду. Она пыталась пробиться сквозь его броню, думая, что вчерашняя ночь дала ей на это право. — Ты смотрел на меня так, будто я… единственное, что имеет смысл. А сейчас ты разбираешь меня на гормоны, словно я кусок мяса на твоем операционном столе.

Алфонсо наклонился, опершись одной рукой о матрас рядом с ее бедром. Его фиалковые глаза оказались на одном уровне с ее зелеными. В них не было ни тени сожаления или нежности. Только кристально чистый, абсолютный прагматизм хищника, который уже сыт.

— Ты не кусок мяса, Рита. Ты — восхитительно сложный, эстетически безупречный биологический механизм, — он свободной рукой мягко, но властно провел по ее щеке, заправив прядь волос за ухо. Его прохладные пальцы скользнули по шее, задерживаясь на пульсирующей вене. — И я чувствую очень многое. Я чувствую, как бьется твое сердце. Я чувствую температуру твоего тела. Я чувствую, как расширяются твои зрачки, когда я прикасаюсь к тебе. Но я не путаю физиологическую реакцию с мистикой.

Врач выпрямился, возвращая дистанцию.

— Вчера нам обоим нужна была разрядка. Мы сбросили статическое напряжение. Наш симбиоз был идеальным, но он имеет свои четкие, термодинамические границы. Не пытайся искать в этом глубокий смысл или… привязанность. Привязанность — это патология, которая ведет к разрушению организма. А я предпочитаю сохранять свой организм в абсолютном порядке.

Рита сидела молча, глотая горький ком в горле. Она надеялась стать для него